У Моста Забвений

Глава 1

Осень в этом году выдалась тягучей, как патока.

Дожди начались ещё в сентябре и, казалось, решили не заканчиваться никогда. Они шли мелкими, нудными нитями, затягивали небо серой марлей, делали дни короткими и слепыми. Листья опали почти мгновенно, оставив деревья голыми и уродливыми — такими же, каким чувствовал себя Марк.

Ему было двадцать три года.

Три месяца назад его жизнь разделилась на «до» и «после».

До — это когда просыпаешься с мыслью о том, что сегодня нужно сделать тысячу дел, и это радует. До — это звонок сестры каждое воскресенье, её дурацкие голосовые сообщения с пением котов, её привычка внезапно появляться без предупреждения с тортом и криком: «Сюрпри-и-из!» До — это мама, которая жарила блинчики по утрам, и отец, ворчащий на футбол.

После — это тишина.

После — это когда телефон молчит, потому что некому звонить. Когда завтракаешь в шесть утра, чтобы не есть с родителями за одним столом и не видеть, как мать смотрит в пустую тарелку отца. Когда друзья сначала звонили каждый день, потом через день, потом раз в неделю, а теперь написали в общий чат: «Марк, ты как?» — и он не отвечал, потому что правда была слишком тяжелой, а ложь слишком утомительной.

Марк не спал по ночам.

Сначала он пытался бороться с бессонницей: пил чай с ромашкой, слушал мантры, считал овец до тысячи. Потом смирился. Тело привыкло к новому ритму: отупение днём, острая тоска в сумерках и глухая, безысходная ясность глубокой ночью. Именно в эти часы, когда мир казалось остановился, Марк выходил из дома.

Он обходил квартал за кварталом, иногда забирался на крышу своей панельной девятиэтажки, иногда сидел на лавочке у подъезда. Но чаще всего его ноги сами несли его в Парк — огромный, запущенный зелёный массив на восточной окраине города.

Почему именно туда? Марк не знал. Может быть, потому, что там было темно. Фонари горели через один, и под их больным жёлтым светом можно было чувствовать себя невидимкой. Может быть, потому, что там никто не гулял после полуночи — ни пьяных компаний, ни влюблённых пар, ни собак. Пустота, которая идеально совпадала с пустотой внутри.

А может быть, из-за Реки Забвенных.

Так называли старый канал, который тянулся вдоль парка. Настоящее название — никто уже не помнил. Легенда гласила, что в шестидесятых здесь утопилась девушка, которую бросил жених. Потом — студент, который завалил сессию. Потом — женщина с двумя детьми, которую муж бил. Чем больше проходило лет, тем больше самоубийц приписывали этому месту.

Марк не верил в легенды. Он верил только в одно: холодный металл моста, чёрную воду внизу и тишину — абсолютную, первобытную тишину, которая не требовала от него быть сильным.

В ту ночь всё началось именно там.

***

Было два часа ночи, когда Марк вышел из подъезда.

Лифт не работал уже четвёртый месяц — табличка «Ведутся ремонтные работы» висела с лета. Он спустился пешком с девятого этажа, минуя площадки с вечно заваленными колясками и пьяными соседями с пятого, которые орали друг на друга за закрытой дверью.

На улице было сыро и холодно. Температура упала до минус трёх, и где-то в глубине сознания Марк понимал, что нужно было надеть шапку, но не надел. Ему хотелось чувствовать холод. Хотелось, чтобы щипало щёки, чтобы ветер продувал под куртку, чтобы пальцы немели — любой физический дискомфорт был лучше морального.

Он достал наушники, включил плейлист — старый, из «до». Там был «The National», Radiohead, какие-то грустные исполнители, которых скинула ему сестра. Сэм — так её звали. Саманта. «Ты кого назвал Сэм? Я не собака», — смеялась она, когда Марк сокращал её имя. Ей нравилось, что у них есть свой язык общения.

На «Fake Empire» Марк свернул на аллею тополей. Деревья стояли голыми, как расчёски, и в их ветвях застревал лунный свет. Ночь была удивительно ясной после недели дождей — небо расчистилось, и на нём рассыпались звёзды.

Марк остановился на минуту, поднял голову.

— Если ты там, — сказал он вслух, — подай знак.

Никто не ответил. Звезды молчали.

Он шёл дальше.

Парк жил своей ночной жизнью. Где-то ухал филин. Под ногами хрустела ледяная корка — ночью подморозило, и лужи покрылись тонким льдом. Марк специально наступал на них, чтобы слышать треск. Ему нравилось уничтожать что-то хрупкое. Это было почти терапевтически.

Он свернул на набережную.

Канал тянулся в обе стороны — влево, к мосту, и вправо, к старой электростанции, которую забросили ещё в девяностых. Марк всегда шёл налево. Мост назывался — да, вы угадали — Мостом Забвенных. Железная конструкция, покрашенная когда-то зелёной краской, которая теперь облупилась и покрылась ржавыми разводами. Перила низкие — чуть выше пояса. Идеальное место, если ты хочешь...

Но Марк не хотел. Он просто стоял и смотрел на воду.

Вода была чёрной. Луна отражалась в ней дрожащим пятном, которое разбивалось на тысячи осколков при каждом порыве ветра. Где-то далеко, за каналом, спали дома — редкие окна горели жёлтым и оранжевым, как сигнальные огни.

— Красиво, правда? — сказал голос.

Марк вздрогнул.