У твоего сына мои глаза

Глава 8.

И именно в этот момент, в самый пик нашего неуместного, пьяного веселья, атмосфера вокруг изменилась. Не резко, а тихо, как падает температура перед бурей.

По главной аллее зала, направляясь к выходу в сопровождении двух вице-президентов, шел Тихон Степанович.

Он не просто прошел мимо. Он замедлил шаг. Ровно настолько, чтобы все его внимание — тяжелое, весомое и абсолютное — сфокусировалось на нашем столике.

Его ледяной, пронзительный взгляд, словно луч лазера, скользнул по моему лицу, раскрасневшемуся и искаженному гримасой смеха.

Он прошелся по моим растрепанным волосам, по расстегнутой на одну пуговицу блузке (я и не заметила, когда это сделала).

Он заметил мой полупустой бокал, а затем полный, дрожащий в руке у Ирины.

Но самое главное — он услышал. Услышал обрывки фраз: «…в Сапсане…», «…молодая блондинка…», и мое, прозвучавшее особенно четко и язвительно: «…йога не помогает…».

Он услышал наш громкий, показной, пьяный хохот в то время, как он, хозяин вечера, создатель этой империи, с достоинством покидал его.

Он не сказал ни слова. Даже бровь не дрогнула. Его лицо осталось маской абсолютной, вырезанной из мрамора невозмутимости.

Просто на секунду — которая растянулась в вечность — он встретился со мной глазами. И в них я не прочитала гнева. Гнев был бы понятен, почти человечен.

Нет, в его взгляде было нечто гораздо более страшное — окончательное, бесповоротное разочарование. И холодное презрение.

Это был взгляд не свекра, вспоминающего семейные неурядицы, и не бывшего покровителя, видящего падение своего протеже.

Это был взгляд генерального директора, хладнокровно оценивающего сотрудника, который только что публично, демонстративно и глупо перешел все мыслимые и немыслимые границы деловой этики, субординации и простой человеческой благодарности.

Он медленно, почти незаметно кивнул. Скорее самому себе. Как будто поставил жирную, окончательную точку в каком-то длинном внутреннем списке, в сложном уравнении, где я была переменной, и вот теперь эта переменная получила свое значение: «ноль».

«Ликвидировать».

И, не оборачиваясь, не удостоив нас больше ни секундой своего внимания, он вышел из зала. За ним, бросив на нас последние, полные осуждения взгляды, последовали его спутники.

Но каким-то чудом, невзирая на то, что истерика практически овладела мной, я заметила, что Алексея рядом с ним не было.

«О, небеса! Спасибо!»

Такого унижения я бы точно не перенесла.

Веселье мгновенно выветрилось из меня, как воздух из проколотого шарика.

Его сменил леденящий душу и тело ужас.

Похмелье наступило раньше времени — не физическое, а экзистенциальное.

Весь мир резко вернулся в фокус, кричаще четкий и безжалостный: осуждающие лица коллег, моя собственная неприглядность, давящая тишина, воцарившаяся на нашем пятачке.

Ирина, увидев мое лицо, моментально притихла. Ее бравада испарилась, сменившись растерянностью и смутной тревогой.

— Ксюш… — начала она, но я ее не слышала.

«Всё, — прошептала я себе самой, и губы онемели. — Это конец. Абсолютный и бесповоротный».

В ту же секунду я поняла, что была права. Этот позорный, жалкий, пьяный эпизод стал не просто оплошностью. Он стал последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

Но в тот момент я еще не знала, что эта чаша была наполнена не только раздражением.

В ней уже плескалось нечто другое, куда более опасное.