У твоего сына мои глаза

Глава 9.

На следующее утро я вошла в свою же приемную, чувствуя себя, словно мокрый цыпленок после урагана. Голова гудела тяжелой, свинцовой болью, а во рту был стойкий привкус вчерашнего стыда и слишком сладкого шампанского.

Каждый шаг на каблуках отдавался в висках тупым ударом, будто напоминая о каждом неверном слове, сказанном накануне.

Зина, моя обычно невозмутимая и эффективная секретарь, сидела за своим столом с опущенной головой, будто разбирая невидимые пылинки на идеально отполированной столешнице. Услышав мои шаги, она подняла на меня взгляд, полный немого сочувствия и тревоги.

— Ксения Андреевна, — произнесла она тише, чем обычно, почти шёпотом. — Тихон Степанович ожидает Вас. Он в Вашем кабинете.

Фраза «в Вашем кабинете» прозвучала как приговор. Он не вызвал меня к себе — он занял мою территорию. Это был жест силы, чистый и недвусмысленный. Сердце екнуло и ушло куда-то в пятки.

— Спасибо, Зина, — автоматически ответила я, и голос прозвучал хрипло.

Я сделала глубокий, но не приносящий облегчения, вдох и открыла дверь в свой собственный кабинет. И тут же поняла, почему Зина была тише воды, ниже травы.

Тихон Степанович сидел за моим столом, в моем кресле. Он не просто зашел — он устроился. Его крупная, уверенная фигура, обычно принадлежащая кабинету на два этажа выше, смотрелась здесь инородным, подавляющим телом.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен в окно, за которым медленно плыли серые, низкие облака, идеально отражающие настроение в комнате. Вид у него был хуже, чем у грозовой тучи, готовой разрядиться молнией прямо здесь и сейчас.

В кабинете стояла тишина. Это была тишина перед бурей, натянутая и зловещая.

Я замерла на пороге, ощущая себя не заместителем финансового директора, а провинившейся школьницей, которую вызвали в кабинет директора за непоправимую выходку.

Воздух в кабинете стал густым, его было трудно вдыхать.

Панически стараясь не думать о плохом, я пыталась заглушить нарастающую волну ужаса: «Не накручивай, мысли материальны, не накручивай…».

Но мой мозг, верный слуга катастроф, уже вовсю рисовал картины: вот я уже мысленно уволена, вот я с позором выношу коробку с вещами под сочувствующими взглядами коллег, вот я умоляю его дать второй шанс, а он холодно отворачивается…

Мне только дай волю, и моя фантазия устроит многосерийный трагифарс с моим увольнением в главной роли.

— Садись, Ксения, — его голос прозвучал ровно, без интонации. Это было не приглашение, а команда.

Я послушно опустилась в гостевое кресло напротив своего же стола, чувствуя всю унизительность этого жеста.

Он наконец перевел на меня взгляд. Его глаза, обычно пронзительные и оценивающие, сейчас были плоскими, как лезвие ножа.

В них не было ни гнева, ни разочарования — лишь леденящая пустота и… что-то еще. Что-то, что заставило мурашки побежать по спине.

Это была не просто реакция на вчерашний пьяный скандал. Это было что-то большее.

— Я доверял тебе, — начал он без предисловий, отчеканивая каждое слово. — Вкладывал в тебя ресурсы, время, защищал твою репутацию, даже когда… даже после всего. Но вчерашний день заставил меня усомниться не только в твоем профессионализме, но и в лояльности.

«Лояльности?» — пронеслось у меня в голове. Да, я опозорилась, да, вела себя неподобающе, но при чем здесь лояльность?

Тихон Степанович сделал паузу, снова глядя куда-то мимо меня, будто разговаривая с кем-то невидимым, вынося вердикт.

— Я не поленился и сегодня утром лично проверил последний финансовый отчёт по новому проекту, который ты сдала в пятницу. Тот самый, что ляжет в основу переговоров с инвесторами на следующей неделе. И переданные тобой предварительные данные… — он медленно покачал головой, и в этом жесте было столько презрения, что мне стало физически плохо.

Голова закружилась сильнее, пол поплыл под ногами. Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, чтобы не потерять опору. «О чём это он? Какой отчет? Данные?»

В памяти метались обрывки: долгая ночь за компьютером, сверка цифр, уверенность, что все проверено и перепроверено… Ладно, вчерашний семинар, да, я перегнула палку, позволила себе слишком много шампанского и громкие сплетни… но отчет? Здесь явно что-то не так. Что-то чудовищно не так.

— Что? — вырвалось у меня, голос прозвучал сдавленно и чуждо. — О чём вы говорите, Тихон Степанович? Какой отчёт?

Но он не дал мне возможности задавать вопросы. Он вел этот разговор по своему сценарию, где мне отводилась роль виновной, лишенной права на голос.

— Я всегда, — продолжил он, отчеканивая, — относился к тебе с уважением. Ценил твой ум. Но то, что ты сделала… Мне и раньше намекали, шептались за спиной. Говорили, что ты слишком амбициозна, что у тебя свои интересы. Но я не верил. Считал, что ты, по крайней мере, благодарна за все, что для тебя сделано. Но сливать конфиденциальную, намеренно искаженную информацию… это уже не ошибка, Ксения. Это предательство. Целенаправленное и рассчитанное.

Слова обрушивались на меня, как камни. «Сливать информацию? Предательство?»