У твоего сына мои глаза

Глава 12.

Вернувшись в свой кабинет, я закрыла дверь с таким чувством, будто отсекала себя от всего мира. Тишина здесь была теперь иной — не рабочей, сосредоточенной, а гробовой.

В воздухе висело присутствие Тихона Степановича. Я почти физически ощущала холод от кресла, в котором он сидел, сообщая о моем увольнении.

Резко тряхнула головой, прогоняя наваждение, и, не снимая пальто, набрала Ирину.

Трубку взяли сразу.

— Ира, ты в своем уме? — мой голос прозвучал сдавленно, но каждая буква была отточенным лезвием. — Кто тебе дал право звонить ему?

— Ксюнечка, я подумала… — начала она жалобно. Она сразу поняла о ком я. Но я её перебила.

— О чём ты могла подумать? Конкретно. Зачем впутывать Алексея в эту историю?

— Ну как зачем? Чтобы помочь! У него связи, влияние, он теперь здесь ключевая фигура! Он может…

— Замолчи, — холодно оборвала я. — Я запрещаю тебе обсуждать мою ситуацию с ним. Запрещаю просить о какой-либо помощи, сообщать что-либо обо мне. Ты поняла?

На другом конце повисла пауза, полная обиженного сопения.

— Я хотела как лучше…

— Как лучше — это не лезть, где не просят! — выдохнула я, чувствуя, как дрожь от ярости поднимается от кончиков пальцев. — Иначе мы серьёзно поссоримся.

Ещё пара секунд тишины, и наконец, очень тихим голосом:

— Ладно. Извини.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Если хочешь помочь, Ир, — сказала я уже ровнее, — просто не мешай. И молчи. Для начала этого будет достаточно.

Повесив трубку, я уперлась ладонями в стол. Дыхание постепенно выравнивалось, хаотичный вихрь мыслей начал упорядочиваться в чёткий, безжалостный алгоритм действий.

Весь оставшийся день я провела в этом каменном мешке, не выходя даже за кофе.

Мир сузился до размеров экрана. Мои пальцы летали по клавиатуре, вскрывая папку за папкой, отчет за отчетом. Я сверяла контрольные суммы, проверяла историю изменений и переписку, вглядывалась в каждую цифру, искала малейшую трещину, тот самый «искажённый» файл.

Но экран упрямо демонстрировал идеальную картину. Всё было на своих местах, выверено, подписано, отправлено в срок. Моя работа сияла кристальной чистотой.

И от этого становилось только страшнее. Потому что, если нет ошибки, значит, есть подстава. Холодная, расчётливая и исполненная безупречно.

Мысль о том, чтобы снова попытаться достучаться до Тихона Степановича, вызывала физическое отторжение. Достаточно было вспомнить его последний взгляд — отстранённый, как у патологоанатома, констатирующего смерть неинтересного пациента. В нём не было места для диалога. Я была для него уже не человеком, а закрытым делом.

Ближе к вечеру, когда солнце уже рисовало длинные оранжевые полосы на полу, снова позвонила Ирина. Её голос теперь звучал приглушённо, без тени прежнего азарта.

— Ксюш, есть что-нибудь? Хоть какая-нибудь зацепка?

Я откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Усталость давила на веки свинцом.

— Ничего. Всё чисто. Слишком чисто. Как будто… как будто ничего и не было. А у тебя? — в моём голосе прорвалась та самая тщетная надежда, которую так стыдно в себе признавать.

Короткая пауза на другом конце.

— Та же история, — вздохнула Ирина. — Шёпот, слухи, но все без деталей и имён. Боятся, Ксень. Все боятся даже рот открыть. Это выглядит не просто увольнением.

Мы не стали тратить слова на пустые утешения. Помолчав ещё мгновение, тихо попрощались. Разговор закончился, и тишина в кабинете стала ещё глубже, ещё невыносимее.

Но пока одна часть сознания билась над служебной загадкой, другая, более примитивная и пугающая, уже строила ледяные цифры выживания.

Они всплывали перед глазами с пугающей чёткостью: квартплата, школа, секции Вани, зарплата помощницы… Последняя статья теперь казалась неподъёмной роскошью.

Новая работа должна быть рядом с домом. Идеально — посменной, чтобы я могла сама забирать сына, быть матерью, а не тенью, засыпающей над его учебниками.

Мысль о падении с финансового Олимпа в мир сменных графиков и ставок вызывала тошноту, но выбора не было.

В конце дня в кабинет робко заглянула Зина. Она стояла на пороге, не решаясь войти.

— Ксения Андреевна… вам ещё что-нибудь нужно? — спросила она шёпотом. В её глазах читалось неподдельное сочувствие, смешанное со страхом за собственный стул.

Я посмотрела на неё и с удивлением поняла, что за окном уже давно ночь, а я всё сижу в темноте.

— Нет, Зина, спасибо. Иди домой, — мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она кивнула и бесшумно скрылась, притворив дверь.

Я поднялась из-за стола. Тело ныло, будто я не сидела, а таскала весь день мешки с цементом.

Было страшно посмотреть в зеркало — я знала, что увижу там лицо разбитой, проигравшей женщины.