У твоего сына мои глаза

Глава 17.

Последние две недели, с тех пор как мир перевернулся, я почти не общалась с Ириной. Не хватало сил. Но сегодня накопившееся раздражение и обида перелились через край. Я была намерена спросить с неё по полной.

Дождавшись, когда Ваня, уплетая макароны, углубится в планшет с мультиками, я вышла на балкон, плотно прикрыв стеклянную дверь, и набрала номер.

— Привет, пропащая! — почти сразу раздался её жизнерадостный, чуть хрипловатый голос. Она с первых же слов попыталась перевести всё в шутку. — Жива ещё там, у своих котлет? Устраиваешь соревнования по скорости сборки бургеров?

— Ирина, — перебила я её, не давая настроить привычный легкомысленный тон. Голос мой прозвучал ровно и холодно, хотя внутри всё кипело. — Ты снова за свое? Почему рассказала Алексею, где я работаю?

На другом конце провода наступила секундная пауза, но Ира быстро нашлась.

— Ой, милая, ну не обижайся ты так! — затараторила она, но в её тоне уже не было прежней беззаботности. — Я старалась, клянусь! Отнекивалась, как могла. Но он, Ксень, он был… ну очень настойчив. Никакие мои уловки не сбили его с толку. Глаза такие… цепкие. Видел, что я вру. — Она снова хихикнула, но в этот раз смешок звучал смущённо. — Ну и думаю: раз уж информация утекает, так пусть хоть не даром. Должна же я была какую-то пользу для себя извлечь? Ты же меня понимаешь?

«Пользу». Стыд, который я испытала, когда Алексей увидел меня в том фартуке, в этом мире запаха жареного масла, снова накатил волной. Это была демонстрация моего падения. И она продала этот спектакль за ужин в ресторане.

— Я же тебя просила, — тихо, но чётко сказала я. Больше ничего не добавив. Пусть эта простая фраза повиснет между нами.

— Ой, Ксюнечка, не дуйся! — попыталась она отшутиться, но, почувствовав моё ледяное молчание, резко сменила тактику. — Ладно, ладно. Лучше послушай, что я тебе сейчас расскажу! Гораздо интереснее, чем моё легкомыслие.

Она сделала драматическую паузу, явно ожидая моего любопытства. Я молчала, сжимая телефон в ладони.

— Короче, на твоё место, — продолжила она, сбавив голос до конспиративного шёпота, — взяли нового сотрудника. Вернее, сотрудницу. И угадай, кого?

Её распирало от желания выложить сенсацию, но мне, честно говоря, было глубоко всё равно. Моя карьера там закончилась. Я молчала, глядя на огни города.

— Ну, Ксюш, версий не будет? — Ирина выдержала ещё пару секунд и выпалила, не в силах больше терпеть: — Та самая блондинка! Про которую я тебе тогда на корпоративном обеде рассказывала! Та самая, которую видели с нашим генеральным в «Сапсане»!

Независимо от моего желания, внутри всё резко сжалось, будто от удара под дых. Воздух перехватило.

— И… кто она? — выдавила я, предательски выдавая интерес.

— Слушай, подруга, я хоть и из кадров, но пока — тишина. Её официально не оформили. Ни в одной системе нет. Но она каждый день, как по часам, появляется в твоём… в бывшем кабинете. Сидит за твоим столом. И все делают вид, что так и надо.

Мысленно я увидела это: мой шикарный стол, мою подставку для ручек, мой вид из окна. И на моём месте — незнакомая молодая женщина.

Холодная ярость начала медленно подниматься от самых пят, вытесняя обиду на Ирину.

— Вот это поворот, — прошептала я больше для себя.

И правда, всё вставало на свои места. Так вот для кого так спешно и жестоко освобождали моё место? Не для профессиональной необходимости, а для… личной?

Мысль о Тихоне Степановиче и этой таинственной блондинке вызывала омерзение, но и давала ключ. Если это была чистая подстава, то теперь у неё появилось лицо. И мотив.

Я почти забыла, с какой претензией звонила. Весы в моей голове, которые до этого колебались — бежать от Алексея или терпеть, — резко качнулись.

Его предложение о работе, его обещание разобраться в этой истории, его твёрдое «я не люблю несправедливость» — всё это перестало быть просто жестом помощи. Это стало возможностью заглянуть за кулисы, узнать правду. Не только чтобы оправдаться, а чтобы понять, ради кого меня так унизили.

— Я должна знать, кто она, — сказала я уже не Ирине, а вслух проговорила своё решение.

— Будем копать, — тут же отозвалась Ирина, явно радуясь, что гнев мой переключился в другое русло.

Мы попрощались, и я ещё долго стояла на балконе.

Решение было принято.

Я выдержу эту работу. Выдержу его близость, его непредсказуемость, эту мучительную смесь благодарности и влечения. Ради правды. Ради возможности посмотреть в глаза тем, кто это устроил.

Дверь на балкон тихо открылась, и на пороге появился Ваня, потирая сонные глаза.

— Мам, ты когда? Я уже спать хочу.

Я обернулась, и сердце сжалось уже от совсем другого чувства — бесконечной, всепоглощающей любви. Он был такой родной, такой… похожий. Особенно сейчас, при мягком свете лампы, в его сонных карих глазах читалась та самая глубина и упрямство, что и у Алексея в минуты задумчивости.

Я вошла в квартиру, обняла его и повела в кровать.

— Сейчас, зайчик мой, сейчас.