Убежище — выжить в любовном романе

Глава 1

— Мария, Мария! Мария, очнись!

Я не могла сопротивляться — открыть глаза оказалось намного проще, чем попросить прекратить. Первым меня поприветствовал вязаный полог Эльзы, которым мы занавешивали заплесневелые потолки, — красная, пушистая шерсть со старательно вывязанным на нем девизом: «Убежище» — это не дом, «Убежище» — это люди». Такая дешевая шерсть на рынке стоила сущие копейки, а поделки свои Эльза продавала втридорога и треть оставляла в общий бюджет. Эльза — сокровище, душечка, чистый клад для нашего сумасшедшего дома: и готовить-то она умеет, и платья подшивать, и уют создавать, и деньги приносит немалые, и на рынке торгуется так, будто родилась у торговых портов. Прослезиться мне не дали — крепко обхватив за плечи, меня медленно и аккуратно приподняли над диваном. И тут я увидела лицо незнакомца: на носу пенсне, глаза подслеповато прищурены, волосы лохматы, одежда сера, небрежна и будто бы даже слегка растянута. Незнакомец страшно ссутулился, свободной рукой протягивая мне стакан.

— Пейте, — сказал он странным, неуверенным голосом — не заика, но близко к тому.

Я оглянулась. Рядом со мной стояла Альбертина в рабочей мантии, представляя собой живую иллюстрацию к слову «совершенство». Темные, густые волосы ниспадали с ее плеч и ни один волосок не смел торчать из этой безупречной прически; бриллиантовые сережки, фамильная драгоценность, унесенная с собою из прежнего дома, сияли в ушах, макияж подчеркивал безупречные, аристократические черты лица, но в особенности — глаза. Синие, пронзительные и холодные, будто заглядывающие в самую душу. По макияжу, сережкам, мантии и платью даже до меня в теперешнем состоянии дошло, какой сегодня день.

— Пей, не отравлено, — сказала Альбертина без намека на шутку. Незнакомец вздрогнул почти незаметно — если бы его рука не поддерживала плечи, я бы не заметила этой секундной дрожи. — Сегодня нулевое чтение, — со своей обычной неумолимой жестокостью добавила она. Я жалобно застонала в стакан.

«Нулевое чтение». Это значило, во-первых, что меня избили настолько сильно, что я три дня провалялась в отключке в искусственном сне, из чего следовало, что свинка-копилка «Убежища» изрядно поредела: маги, которые наводили восстанавливающий сон, стоили очень дорого. Во-вторых, я не помогла Альбертине собрать обещанных докладчиц для защиты нашего общего, между прочим, законопроекта Альбертины-Марии. Законопроекта, который позволил бы женщинам самостоятельно усыновлять или удочерять детей или признавать своих бастардов. Дело в том, что женщины не могли наследовать имущество, и после смерти супруга дом и доход доставались ближайшему родственнику мужского пола, а если и таковых не наблюдалось, то собственность умершего уходила в пользу государства, а скорбную вдову ожидал скудный государственный паек. Общество было пока не готово к радикальным переменам и передаче права наследования женщине, но мы нашли способ немного подсократить урон от этого произвола. Если у вдовы имелся сын, она до его совершеннолетия становилась распорядительницей всего имущества: и так до времени его совершеннолетия она могла бы подкопить кое-какие средства, на которые могла бы жить, даже если новый наследник проявил бы к новой матери неблагодарность.

Идея принадлежала мне, но всю работу над проектом взяла на себя Альбертина. Она была не просто гордостью «Убежища». Самые непримиримые наши враги из газетчиков непременно именовали ее как «женщину-феномен» и приводили ее историю как негативный пример отцовского попустительства в воспитании дочерей. Вместо того чтобы поощрять в девочке кротость, смирение и тягу к танцам и вышиванию, отец — член Высокой палаты лордов, почетный судья и просто герцог — разбирал с дочерью трудные случаи из практики и позволял читать и изучать книги из своего кабинета. Женская головка слабенькая, что там может удержаться, снисходительно полагал он, пока однажды Альбертина не переоделась в мальчика и блестяще выдержала всеобщий открытый экзамен от министерства юстиций. Как только результат объявили, Альберт снял парик, представился Альбертиной и наизусть процитировал Судейский Кодекс, который гласил, что каждый, без ошибок выдержавший сложнейший экзамен, имеет право претендовать на место в Высокой палате. На второй экзамен Альбертина пришла в платье и мантии, и более полутора сотни мужчин, глядящих на нее сверху вниз, три часа мучали ее сложнейшими вопросами, но не нашли к чему придраться ни в одном ответе. Так Альбертина стала первой женщиной-членом Высокой палаты, которая разрабатывала и принимала законы. А заодно — первым членом Высокой палаты, которого родители с позором выгнали из дома.

А еще — но об этом мало, кто знает — первое письмо в почтовом ящике «Убежища» принадлежало ей. Юной девочке тогда не требовалось ничего, кроме поддержки — поддержки или хлесткой пощечины, благодаря которой она смогла бы позабыть про свои дерзкие мечты. Я в то время не дала ей ни того, ни другого: ответ был хоть длинен, но предельно сух, и перечислял последствия каждого из ее решений. Пожалуй, искренне теплой в том послании можно было назвать только одну строчку: «Если ты решишься, «Убежище» готово тебя принять». И год спустя Альбертина появилась на пороге с сумкой и чемоданом, кое-как приволоченным из другого конца столицы — появилась то ли горько плача, то ли счастливо смеясь.

— Прос-ти, — хрипло выговорила я.

— Ты не виновата, — со сдержанной злостью ответила Альбертина. — Жанетт помогла мне найти докладчиков. А после мы разыщем тех, кто напал на тебя. Отдыхай, Алексис присмотрит за тобой.

Незнакомец — Алексис — кивнул. Альбертина наверняка уже стребовала с бедняги кучу дотошно сформулированных магических клятв, так что пока за ним некому толком присмотреть, он не посмеет лишний раз вдохнуть и пальцем пошевелить. Надо будет попросить у него прощения за неудобство — возможно, он приезжий добрый молодой господин из провинции, который просто случайно проходил мимо, а на него повесили заботу о деве в беде.