Убежище — выжить в любовном романе

Глава 7

После этого дня над «Убежищем» нависла странная, напряженная атмосфера. Эльза отказалась разговаривать с Жанетт и мной до тех пор, пока мы не помиримся с Алексисом и Альбертиной. Ее сынок Эдди отказался от своих обычных уроков со мной и молча пробегал мимо, когда я о них напоминала; Альбертина одарила при встрече сухим приветствием и наглухо заперлась в своей комнате; Алексис больше не подходил с кружкой чая, предлагая перемирие, а бродил по «Убежищу» мрачнее тучи и только бормотал вязь заклинаний, которые восстанавливали последствия погрома и защищали вещи от дальнейших разрушений. Я подозревала, что это заклинание прежде не существовало — по крайней мере, в учебниках по бытовой магии для женщин оно не встречалось, а значит, мы снова воспользовались услугой стоимостью в торговое судно. Жанетт связывалась с людьми, готовыми за деньги оправдать хозяйку «Убежища». Феликс готовилась к презентации и началу продаж «магических батареек» и комнату покидала только для того, чтобы навестить макет мобиля — так что я почувствовала себя объектом всеобщего тотального бойкота, который не выдержала и суток, так что шутливо намотала на карандаш полоску белой бумаги и с белым флагом пошла мириться к Альбертине.

— Тук-тук. Можно?

По ту сторону двери мне ничего не ответили. Молчание — знак согласия, так что я осторожно приоткрыла дверь и потихоньку пролезла в щелку.

Обстановка комнаты у Альбертины была этакой изюминкой в ее безупречном образе — как и у всякого делового человека, погруженного в работу с головой, «порядок» в ней проявлялся в хаотическом нагромождении где брошенных, там и оставленных вещей. На трюмо в изобилии валялась косметика, и его истинный цвет с трудом можно было различить под слоем дымчатой пудры — кроме того, там лежали всевозможные масла и уход за волосами и кожей, парфюм, множество помад, армия расчесок, кремов и мазей. Постельное белье на кровати имитировало заснеженный горный пейзаж, одеяло свисало с края как грустная тряпка. Но апофеозом бардака по праву я считала рабочий стол с нагромождением документаций и копий, томами кодексов в разных редакциях с различными комментариями, вырезками из газет с политическими новостями или даже сплетнями о первых лицах империи. Все они не помещались на стол и иногда падали на пол, где и оставались до неопределенного времени, вместе со скомканным бумажным мусором. В сторону этой святая святых воспрещалось дышать с мыслями об уборке, ведь любой бумажный огрызок у этого алтаря мог вершить судьбы всей страны.

Хотя самые важные документы постоянно перепрятывались в подвал и появлялись оттуда на свет только по необходимости.

Я взмахнула самодельным флажком еще раз, привлекая внимание Альбертины. Она подняла голову и сказала:

— Проходи, — чтобы снова уткнуться взором в документы.

Я со вздохом закрыла дверь. На самом деле, я не ожидала, что будет просто — надеялась, но не рассчитывала. Мы с Альбертиной спорили, но не ссорились, и уж тем более она никогда на меня не обижалась — я всегда считала ее человеком, превосходящим любые обиды, человеком, который либо разбирается с проблемой на месте, либо порывает с ней, как, например, это случилось с ее родителями. Радоваться или нет, что ради меня она сделала исключение?

— Присаживайся, — глухо сказала — или, скорее, повелела? — она.

Я присела на краешек кровати поближе к ней. Отсюда я видела уже пролистанные документы с пометками — копия протокола с нулевых чтений законопроекта «Альбертины-Марии». Рядом лежал блокнот, в который Альбертина что-то выписывала — скорее всего, наметки для будущей речи. Важная работа, от которой тем более стыдно было ее отвлекать личными разговорами — но если я не решусь обсудить проблему сейчас, эта мрачная атмосфера затянется и приведет к непредсказуемым последствиям.

— За что ты на меня злишься?

Я считала неправильным извиняться за то, за что почти не ощущала никакой вины — может быть, слова про наше общее достоинство и пробудили во мне совесть, но так я ошиблась впервые. Разве не сама Альбертина когда-то говорила, что на первые ошибки только указывают, а не осуждают за них?

Альбертина отложила протокол, но голову не подняла.

— Я злюсь не на тебя, — и, прежде чем я успела что-то сказать, она добавила. — Я злюсь на себя. На нас всех.

— Почему?

Она тяжело вздохнула. Пальцы у нее дрожали.

— Это… сложная тема. Если коротко — тебя унизили, а я не смогла это предотвратить. И исправить.

Скажи мне это кто-то другой, я бы засмеялась ему в лицо — но я видела, как тяжело Альбертине далась эта краткая фраза, заметила, что ухо у нее покраснело. Ей стыдно?

— Но ведь это мое решение. Ты за него не в ответе. Тут не о чем беспокоиться, — мягко сказала я. И тут — тут она раскрытой ладонью хлопнула по столу и подняла на меня пылающий взгляд. Щеки у нее горели — от стыда? От злости? Показалось, что она вот-вот закричит, но голос ее оставался ровным.

— Я знаю, что я не в ответе. А теперь представь себя на моем месте — близкого тебе человека оскорбляют самым гнусным образом, а ты ничего не можешь с этим поделать. Он в опасности — и ты снова бессильна. Предложила бы себе не беспокоиться? — Она сжала пальцы в кулаки. — Я, например, не слышала слов эгоистичней.

— Близкого?..

Она приподняла бровь.

— Ты не понимаешь? Хорошо. Я скажу один раз. Ты — моя семья. Наша семья. И мы все чувствуем, будто тянем тебя вниз. — Она подняла руку, останавливая мои возражения. — Я знаю, что ты скажешь. Ничего особенного, верно? Так вот. Ты не представляешь, как много людей проявляли сочувствие к моему положению. Как часто я слышала: «Вы, конечно, умны, но…», как много раз повторяли люди: «Увы, ничем не можем помочь». Я считала себя безумной, потому что никто вокруг — ни мать, ни сестры — не считали мою мечту чем-то естественным, никто из моего окружения не решался поддержать меня, страшась позора. Когда ты написала мне то письмо, я сперва не поверила своим глазам. Я подходила к порогу «Убежища» с чемоданом в руках, будучи уверенной, что меня обманули и сейчас мне откажут в приюте. Но ты протянула руку. Ты постоянно ее протягиваешь — без осуждения и вопросов, просто помогаешь.