Убежище — выжить в любовном романе

Глава 8

— Как здорово он за вас заступился! — со счастливой улыбкой рассказывала Феликс. — Я так запереживала, когда ее высочество на вас взъелась, но Алексис так самоотверженно заступился. Не каждый бы на такое решился, пусть и с императорскими привилегиями.

Я сидела в комнате Феликс, помогала ей упаковывать хрупкое оборудование. Для того, чтобы упаковать творения Феликс, пришлось пожертвовать прошлыми выпусками газеты Жанетт и забить чемоданы обрывками бумаги доверху. Наносить противоударные чары пока было нельзя — шел этап сборки, когда заклинания наносились на каждую отдельную деталь механизма и любая сторонняя магия могла безвозвратно повредить «начинку» батарейки.

Странно, что не об этом решила заговорить Феликс.

— Нам повезло с ним, — сдержано откликнулась я. И не стала сообщать, что все еще подозреваю его в убийствах.

— Тебе повезло, — мягко сказала она.

Я замерла.

От удивления.

Обычно Феликс была далеко от бытовых сплетен. Посудачить о новостях и перемыть знакомым первым лицам Империи косточки любили у нас все — в том числе и Альбертина, маскируя самое обыкновенное любопытство под деловой интерес — все, кроме Феликс. Нам иногда приходилось по нескольку раз просить ее прочитать нашу же газету — но она с поразительным для такой умной девушки постоянством забывала о ее существовании вовсе. Полное равнодушие к событиям вовне, к отношениям между людьми мы все вскоре списали на одну из очаровательных странностей Феликс и перестали донимать ее попытками завести светский разговор.

Если я кому-нибудь скажу, что Феликс сама подняла подобную тему, мне ведь никто не поверит. Так и вижу обеспокоенные лица, чуткие вопросы: «Переволновалась?» — и прохладные ладошки, прижимающиеся ко лбу, чтобы проверить температуру.

Я положила деталь батарейки в чемодан и нервно вытерла руки.

— Они с Альбертиной, возможно, пара.

— Вот как, — откликнулась она полным вежливого равнодушия тоном.

То замечание мне, наверное, послышалось.

Повисло неловкое молчание.

— Или Альбертина одна в него влюблена.

Феликс загадочно улыбалась, обматывая газеткой пластину батарейки. Мне почему-то захотелось провалиться сквозь землю — звучало как оправдание младшеклассницы. Но я делилась своими наблюдениями — отчего же мне теперь так неловко?

— Мне кажется, ты ошибаешься, — спустя некоторое время, когда я порядком успела повариться в аду стыдливости, возразила она.

Я не стала развивать эту тему — пожала плечами и спросила совсем о другом:

— Ты готова к выставке?

Она нервно посмеялась:

— Я уже набросала несколько черновиков вступительной речи, — «несколько» в ее случае означало штук тридцать яростно исчерканных листов, — но ничего хорошего так и не получилось. Мой старый грех, я вечно то затягиваю, то тороплюсь, то увлекаюсь терминами, так что, наверное, посетителям будет уже неинтересно… И когда пишу, думаю все время, а вдруг что-то сломается и не сработает? А если я все слова забуду, что мне тогда делать? Или вовсе не успею доделать батарейку к выставке?

— Ты же сама сказала — последний этап остался, нет?

— Да, но чем ближе выставка, тем больше всякой чепухи в голову лезет, — она неловко вжала голову в плечи, будто защищаясь. — Раньше мой муж всегда стоял на сцене, а я наблюдала за ним со зрительных залов. Наверное, было бы здорово, если бы он честно продавал мои поделки, — «поделками» она скромно называла свои изобретения, которые уже не первую выставку занимали первые места.

Но беспокоило меня совсем другое. Феликс редко говорила о своем бывшем муже — иногда из-за ее эксцентричного, немного детского поведения забывалось, что он и вовсе у нее был, — поэтому мы все ценили, как сокровище, те мгновения, когда она все-таки робко приоткрывала завесу тайны над своим прошлым. Мы все немногое о ней знали — лишь то, что она из мещан и вышла замуж, «как все».

— Ты любила его? — спросила я осторожно. И не ожидала, что мне ответят без малейших колебаний.

— Сперва нет, — она хмыкнула, — мы познакомились у алтаря, какая любовь? Но потихоньку я узнавала его, — она грустно улыбнулась, — знаешь, он был такой яркий, такой живой и любопытный, понимающий и добрый; и я так хотела быть на него похожей, что не замечала, как этот свет ослепляет меня. Мне казалось, что я должна хоть как-то компенсировать… себя, свое присутствие рядом с ним, казалось, что он заслуживал супругу получше. А он, как понимаешь, не спешил рассеивать мои тревоги.

— Мерзавец, — глухо ответила.

— Разве? — Она пожала плечом. — Я думаю, это так по-человечески — пользоваться тем, что тебе предлагают добровольно. — Она закрыла чемодан и, повернувшись ко мне, смешливо добавила. — Чаще всего ты сам в ответе за собственные страдания.

Она припомнила мне мои же слова, что я частенько адресовала тем девушкам и женщинам, которые не решались покинуть своих жестоких мужей и отправляли в «Убежище» уже не первое жалобное письмо. В их посланиях я часто сталкивалась с надеждой получить одобрение, жалость и сочувствие, желание вместе с кем-то обругать жестокого мужа — то есть лишний раз получить подкрепление чувству собственной исключительности. Жертве, которую часто хвалят за страдание, выгодно оставаться жертвой.

А местных женщин только за качества жертвы и хвалят. Ты такая терпеливая, добрая, слабая, такая нежная и такая наивная… И мало того, что хвалят — таких и предпочитают брать в жены. Вот где бы сейчас была Феликс, если бы была покорней и тише? Уж точно не в тесной комнатушке, куда едва помещались все ее вещи. Не спала бы на тесной односпальной кровати, что надсадно скрипела при каждом неосторожном шевелении в соседстве с книгами и промасленными железяками. Не стирала бы себе одежду, не грела бы воду для ванной в кастрюльке, не собирала бы сейчас чемоданы, чтобы сбежать от небезопасного дома… И вечерами, при свете яркой магической лампы, уверенно подписывала бы свое изобретение чужим именем.