Убежище — выжить в любовном романе

Глава 14

Я все делала неправильно. Неправильно чистила снег и неправильно ездила на коне — едва не «ухлопала спину бедной животине», — неправильно рассыпала корм домашней птице и неправильно стирала одежду в деревянном корыте, которое когда-то было кормушкой. Она договорилась с нищими, трепещущими от страха перед нею мальчишками, чтобы те научили меня ставить силки и сети на дикую птицу. Бедные, наивные ребятишки не задумались, зачем ей это: ведь, как только я научилась, она отказалась обменивать птицу на овощи и пшено. Ни к кому она не проявляла милосердия и сочувствия: и если бы я не видела, как с больными ногами она с утра до ночи выполняет тяжелую работу, то давно бы взбунтовалась.

Мы редко разговаривали — она, госпожа Ан, не дарила мне других слов, кроме поручений и ядовитых попреков — и все же я догадывалась, где растут корни ее вздорного, тяжелого характера. Дом, вся его обстановка, кричала о том, что рассчитывали его на большую семью — как говорят, семеро по лавкам, — и оттого ее одиночество становилось куда очевиднее и печальней. Этот большой стол, эти комнаты с незаправленными кроватями, пылящиеся кресла, отброшенное кем-то давно, отправленное на дальнюю полку неоконченное вязание… Как покидали ее самые близкие ей люди? Всем скопом отправившись искать лучшей доли и позабыв и дорогу к ней, и ее саму? Или по одному угасали, словно огоньки в масляной лампе? Я не спрашивала, а госпожа Ан не торопилась разводить со мной личных разговоров. Другое дело, что и меня пропитывало местное, отупевшее от нескончаемой работы одиночество: учившие меня мальчишки боялись меня едва ли меньше грозной госпожи Ан, деревенские постарше и вовсе отводили взор, то ли смущенно, то ли с опаской. Хоть тело аристократки и занимала городская жительница, согбенная, как они, с такими же синяками под глазами и изнеможденным видом, речь и манеры выдавали во мне кого-то совсем другого. Постороннего. Лишнего. Я не спешила идти им навстречу, да и они не любопытствовали.

Только иногда, по ночам, когда изматывающий день доводил меня до бессонницы, я выходила во двор и направлялась к коровнику. Отдельной конюшни для Ворона — да-да, я не придумала имени оригинальней для вороного коня — не было, так что приходилось породистому скакуну тесниться с домашней скотиной. Может, поэтому он от недовольства все лез зажевать мои волосы, пока я обнимала его за мощную шею — и плакала от безнадежной, гнусной усталости и тоски. Казалось, что эта зима будет тянутся до самой моей смерти, что разум мой здесь завянет, а чувства притупятся настолько, что я и вовсе не захочу покидать это место. Тепло? Кормят? Одевают? Здесь безопасно? Да, да, да и еще раз да, так зачем рваться куда-то в страшное и неизведанное, когда тут вроде бы все уже обжито?

Это было знакомое чувство — воспоминания о моей семье, о месте, которое язык не поворачивался назвать «домом». Где отец совершал пятидневный бесперебойный курс — от прихожей к кухне, от кухни к своей комнате, и все — как можно быстрее, пока мама не успела обозлиться и завести скандал. Иногда он все-таки не успевал или скандал встречал его у самого порога — плохой отец, отвратительный муж, денег в семье нет, а она пашет с утра до ночи, и работа с зарплатой сменяется для нее на работу бесплатную, дома, где ей никто не помогает. Отец молчал или отвечал серым, утомленным голосом, который повышался и креп, когда с матерью скандалила уже я. Учеба дорогая и бесполезная, ты, конечно, молодец, но когда на работу? Где твоя благодарность? Где уважение? Как ты смеешь так общаться с матерью, которая дала мне все самое лучшее из возможного?

В остальное время было пронзительно тихо. Мы никуда не выбирались вместе, никогда не строили общих планов. Отец пропадал на несколько дней, мать — наряжалась и исчезала до утра, сияя призрачно-серыми глазами. А однажды вот так, без доклада, ушла и я, сменив номер телефона. Помню, как дрожала и неслась по неровному тротуару, боясь будущего, но больше — страшась не выдержать и вернуться в комнату, в место, где в холодильнике наверняка найдется еда, а свет оплатят и воду тоже. И что с того, что мне снова и снова будет больно?

— Что с того? — хрипло произнесла я. Ворон смотрела на меня большими, влажными глазами, и его шкура была темнее самой ночи. Обратись он человеком, он бы и тогда не понял моих переживаний — вся его суть требовала больших просторов. Его стесняли местные узкие деревенские тропки, на которых он порой останавливался и гарцевал на месте, чтобы, видимо, не сойти с ума от желания пуститься в стремительный и бесшумный бег, почти полет. Его взор, его стать, его бодрый и вредный нрав и моя к нему тихая привязанность стали моим единственным утешением, и я до дрожи боялась, что какая-нибудь местная болячка поразит моего Ворона и никто его не спасет. Госпожа Ан все время жаловалась, что у соседей мрет скотина, глядишь, там и до ее двора недалече.

Как смешно! Ведь это я сгубила моего любимого Ворона.

***

В то утро, задав корму Ворону, я подошла к госпоже Ан, которая рядышком, присев на низкий табурет, доила корову. По обычному нашему распорядку я должна была ей помочь, но сегодня у меня появились другие планы.

— Госпожа Ан? — полувопросительно окликнула ее я. Она задумчиво угумкнула мне в ответ, и я твердо сказала. — Сегодня я хочу отдохнуть.

Она прервала свои занятия и полуобернулась ко мне. Лицо ее выражало все, что она думает о моем своеволии.

— Ты у меня, чтоль, отпрашиваешься? Эт те-е не у меня проситься надо.

— У кого же? — спросила я, подыгрывая ей, зная, что за этим последует какое-нибудь грубое замечание.

— У пуза своего, — хохотнула она, — хочет оно себе выходной али нет, а?

Сперва лицо мое опалило жаром, потом в груди похолодело — от злости.

— Вы забываетесь. Я вам не работница и не родственница, а постоялица. Я и так делаю больше необходимого.

— Ох, как глазками зыркает, — смешливо ответила она, — не боюся твоих глазок, чай, не у себя в хоромах приказы отдаешь. — Когда я развернулась и направилась в сторону дома с твердым намерением попроситься на постой у кого другого, она переменила тон. — Ну-ну, все-все, не бушуй. Куда хоть пойдешь-то?