Убежище — выжить в любовном романе

Глава 18

Злость придала мне сил, и хотя от голода и резкой вспышки чувств кружилась голова, я поднялась и побрела куда глаза глядят. И хот ноги несли меня поближе к свету, магическим фонарям и районам поприличнее, я невольно держалась ко дворцу спиной или боком — его праздничный, высокомерный вид будил в сердце едва ли не лютую ненависть.

Я обращала внимание на стражу, пока те обращали внимание на меня — хотя и не приближались близко. На подбородке сухой коркой застыла кровь, волосы дико встрепаны и застыли во всклоченном виде, тело покрывала одежда нищего. Хорошо хоть не призвали королевскую охоту на чудовищ. К утру я вышла в приятный глазу мещанский квартал. Его застила розовая дымка, и я любовалась тихими, будто бы кукольными домиками, то покрытыми вянущим плющом, то украшенными поздними цветами. Любовалась нарочито, будто через силу — в груди после переживаний, унижений, злости, страха и тревог осталась одна колкая ледяная пустыня. В ней было хорошо, одиноко и больно.

И как всегда по утрам, тогда зарядил легкий, моросящий дождик. Мне нравился дождик, нравилась тишина, нравилось думать, что все люди спят, что город поэтому на несколько минут вымер. В сонном, ничейном пространстве я зависла, будто в пустоте, в которой не было ни прошлого, ни будущего, только бескрайний простор настоящего. Но сейчас любое приятное чувство тонуло в пустоте, как в проруби. Как и вообще любое другое чувство — я не сразу заметила, что дрожу то ли от холода, то ли от пережитого. Не заметила, как меня вело — будто я не шла по своей воле, а меня протаскивали, потяжелевшую и ослабшую.

Я остановилась. Ноги обмякали, колени подгибались. Чтобы снова не упасть на них и не ползать по земле, я присела на тротуар, но даже спина, занемев, сгибалась в болезненную запятую. И я легла. Прохожих пока не было, поэтому никого бы не удивило лежачее тело. Мелкий дождь колол глаза и не смывал грязь с лица, застывая на коже мелкими-мелкими бисеринками, лишь изредка собиравшимися в тяжелые капли. Такого дождя не хватило бы, чтобы напиться — я слизывала маленькие, колкие капли с губ, только теперь заметив, насколько хотелось пить.

— Кто-нибудь. — тихо и растерянно забормотала я. — Пожалуйста. Кто-нибудь.

В детстве и подростковом возрасте я часто представляла себе, как кто-то незнакомый и добрый помогает мне с какой-нибудь сложной задачкой — например, дотащить домой тяжелые пакеты из продуктового, за меня сдаст нормативы по физре, приготовит поесть, когда я возвращалась домой совсем усталая. Но доброго незнакомца так и не появилось в моей жизни. Люди проходили мимо, унесенные своими заботами и тревогами, с которыми им не предлагал справится добрый незнакомец. И я разучилась ждать его помощи. Я и не вспоминала о детских мечтах.

До сего дня.

Мне так хотелось — так остро, как никогда прежде, — чтобы пресловутый «кто-нибудь» ласково приподнял меня с дороги, бережно оттер всю грязь с лица и забрал — домой, в теплую постель и ко вкусной пище, к книгам, к красивой обстановке, к людям, которым я была бы нужна. Я ждала, замерзая на мостовой, чувствуя занемевшими лопатками ребристую поверхность твердого камня. Разве я не попала в сказку? И разве сейчас — не самое время для чуда?

Но время шло, и чуда не происходило.

Туман рассеивался. Дымку уже проницали звонкие человеческие голоса — еще немного, и случайный прохожий, завидев меня, кликнет стражу. Я поднялась, только теперь заприметив, у чьих владений улеглась — самых что ни на есть ничейных. Поросший бурьяном двор зарос неухоженными кустами и деревьями, будто бы измученными теснотой пространства, в котором им приходилось ютиться. Все окна были выбиты, разованные рамы торчали занозистыми углами. В провале дверного проема видела, что потолок глубоко проседает в прихожей, а лестнице на второй этаж не хватало ступенек. В таком доме бездомные не искали приюта — боялись, что потолок обвалится на них — хотя не обошлось без следов старых «бивуаков»: гор мусора, дурной запах, остатки костра. Я хмыкнула, пожимая плечами — злодейкам в здешней сказки полагались только такие вот чудеса и совпадения.

Еще один день.

Еще один.

Пока не наступит сухая весна и можно будет вернуться в ту деревеньку за припрятанным кошельком.

Твоим таинственным и прекрасным «кто-нибудь» всегда была и оставалась только ты сама.

***

Бедность обостряла взор. Теперь я видела, где люди прячут кошельки, когда приходят за покупками; кто по-настоящему богат, а кто скрывает за золотом и парчой тощие ребра; кто улыбался искренне, кто — фальшиво, кто таил нежное сердце под фасадом хмурого лица, кто рассеянно и растерянно оглядывался на улицах столицы, отчаянно делая вид, что он — свой, местный.

Нет, я вовсе не собиралась воровать. Но разум, подстегнутый голодным желудком, невольно отмечал детали, а тихий голос шептал — если вон тот, с кружевом на манжетах, тебя поймает, то не станет вести к страже. А этот и вовсе ничего не заметит, даже если срезать его кошель перед самым носом. С рынка он уходил уже обворованным, и я не успевала заметить умельца, который все это проворачивал. Зато замечала кое-что другое.

«Своих», босяков, я отличала по взгляду, полному грозного любопытства. Так смотрели мальчишки, которые пялились на прохожих с лицом, исполненным ангельской невинности. Так смотрела бойкая торговка с самым плохоньким ларьком, но недешевой одеждой. Так смотрела костлявая девочка-подросток с несимпатичными пятнами седины в волосах. Они глядели на меня взором узнавания — вот, посмотрите, еще одна приперлася — и я в ответ на эти взгляды опускала взор вниз, где в расщелинах мостовой иногда терялись монетки. Все медь, по большей части, медь, на которую я покупала один пирожок с неизвестным содержимым. Иногда попадалось пыльное серебро, но золото любой прохожий нагло ловил сразу, и редкий здешний покупатель решался его вынимать, будь он хоть сколько угодно наивен. Таков был мой единственный доход — я по целым дням ошивалась на рынке и если находила какую монету, то сразу тратила ее на еду. Иногда, уже под вечер, когда лавки закрывались, я находила еще пару-тройку монет — их я складывала за пояс.