Убежище — выжить в любовном романе

Глава 20

Пьяница не хотел покидать дом. Разнылся и заугрожал, что опять пойдет жаловаться, если мы не оплатим лечение и не отведем к лекарю. Я не могла позволить Эльзе слушать его скулеж, поэтому соврала, что все сделаем. Обмотала сломанную руку ненужной ветошью и, вдохнув поглубже ароматы перегара, разрешила ему на себя опереться. Он навалился так, будто у него сломалась не одна верхняя, а обе нижние конечности. Если бы вправду собиралась вести его к лекарю, то мне не хватило бы сил его дотащить. Но я и не собиралась. Как только мы добрались до улицы, я сбросила старого алкоголика на обочину и ушла под сопровождение отборных уличных ругательств.

Не верилось, что день только подступал к полудню, ведь чувствовала я себя так, будто вместо утра прошла неделя — тяжелая, гнусная, утомительная неделя. Поэтому и шла медленно, словно прогуливалась по улицам столицы. Перед началом сезона дождей зелень разрасталась, ширилась, точно в лесу, и за широкими кустами я почти не видела домиков, аккуратных, но потрепанных и бедных.

В окнах, которые прятались за зеленью, я разглядывала куски чьей-то домашней обстановки. Кухни с открытыми печами, развешенными округ чугунными сковородами, похожими на пыточный инструмент; и на тех же крючках — цветастая прихватка, новенькая и чистая, с позолоченной нитью по шву; или старое полотенце, измаслянное сотней рук. У стенки — стол для приготовления с нарезанными овощами, с сочащимся кровью мясом, с одинокой кастрюлей, источающей пар. У одного из виденных мной вот-вот должна отвалиться ножка; другой будто только вчера привезли от плотника, который некогда мечтал стать скульптором, и только ради этого вырезал в практичной утвари пышногривых лошадей. На взрезаных в стены подставках то дорогие бутылки от бесценного вина, то деревянные кружки с торчащим полуиссохшим одуванчиком. Видела гостинные с чопорными стульями, кушетками, тумбами, коврами, с пышноцветущими растениями и престарелым пианино в углу комнаты; гостиные с незадернутыми бархатными шторами, гостиные с облупившимися медными зеркалами в центре маленькой комнаты, гостиные с цветочными обоями и гостиные с одной грустной облупившейся побелкой. Иногда попадались незашторенные спальни: с огромными кроватями под балдахином, с койкой в углу комнаты, с одним одиноким соломенным матрасом; спальни со шкафами, заполненными книгами и спальни с маленьким прикроватным столиком, где стояли вручную грубо вырезанные фигурки мальчика и девочки, держащихся за руки. Жизнь, такая разнообразная, такая тяжелая и такая невыносимо легкая, разыгрывалась почти всегда в одних и тех же декорациях. Столица стягивалась к центру кольцами, дома становились выше, богаче, ухоженнее, но и кухни, и спальни, и лекарства, и использованная косметика, и все красивые блюда, выставленные напоказ, и швейные станки, и все шкафы, и пустые полки оставались на одних и тех же местах, будто узор, который расширялся, рос, напитывался блеском краски, но оставался одинаковым.

Чем ближе я подходила к центру, тем чаще встречала людей. Котелки, косынки, модные шляпы, щеголеватые цилиндры, потрепанные козырьки, блестящие каски, парадные шлемы. Летний муслин, нежный хлопок, холодный шелк, чуть измятый сатин, неокрашенный лен, тонкую газу, элегантную шерсть всех вообразимых цветов и оттенков.

Я не знала, как добраться от этой улицы к особняку Алексиса, поэтому выбрала ближайшее знакомое направление, от которого могла отталкиваться в поисках. Я пошла в квартал проституток.

Днем там тоже кипела жизнь. После ночных увеселений уборщицы надрывали спины, чтобы успеть привести заведения в порядок. На улицы потоком лилась грязная вода, отворялись окна, проветривались комнаты, во дворе стирали белье и чинили одежду. Заместительницы управляющих следили за вещами, учитывали количество украденного и сломанного, если могли вспомнить виновника — отправляли тому счет прямо на дом. Иногда приходили лекари, чтобы проверять девушек. Иногда — как сегодня — проводили похороны.

Проститутки хоронили друг друга в строгих платьях, без косметики и укладок, но в дамах все равно не чувствовалось горести утраты. Все церемонии в их среде отличались суровостью. Девушки не шутили, не сплетничали, не обсуждали будущее, как это иногда бывало на похоронах в обычных семьях, нет. Похороны проходили в холодном молчании, каковое сопровождали только храмы с особенно жестким уставом. Я смотрела, как серый, покрытый лаком гроб выносят на солнце из знакомого заведения. Я знала, что за семь лет многое изменилось, и многие — умерли, но удостовериться в том было по-своему удивительно и по-своему грустно. Знала ли я, видела ли ту, что сейчас провожают? Наверное, нет. В том доме держали почти моих ровесниц. Значит, спустя семь лет всем тем проституткам уже под тридцать — возраст, который местные считали «старушечьим».

Я приблизилась. Мне хотелось увидеть мадам, но не хотелось, чтобы она увидела меня. Пока разглядывала процессию, не обратила внимание, что меня тоже заметили. Очнулась только, когда из толпы навстречу ко мне пошла смутно знакомая женщина.

— Че, пришла почтить? — девушка улыбнулась краем рта. — Флорелин было б приятно, что ее помнит такая важная особа.

Как бы я ни рылась в памяти, так и не вспомнила ее лица. Пришлось спросить:

— Извините, а вы…

— Я Мерибет. Встретила тебя в первый день. Рада, наконец-то, познакомиться. А Флорелин — певичка, тем и держалась.

— От чего она умерла?

— Сифилис, дорогуша. У нашего брата три дороги — сифилис, побои да самоубийство. Когда нос отпал, хотела уж третье, да первое раньше управилось.

Мерибет окликнули. Гроб уже вынесли, и теперь процессия растягивалась по всей улице. Каждая проститутка занимала в ней определенное место, и Мерибет покинула свое, чем задерживала людей. Мерибет пришлось вернуться. Я не знала, можно ли мне последовать за ней и продолжать задавать вопросы. Но девушка сама взяла меня за руку и поволокла за собой.

Я продолжила допытываться:

— А где мадам?