Убежище — выжить в любовном романе

Глава 21

Альбертина

Голова шла кругом как-то особенно сильно.

Тело редко меня беспокоило. Я в ответ старалась о нем заботиться, как о часах, о платье или документе. Плохо отутюженное и грязное платье создает плохую репутацию в обществе; неправильно настроенные часы мешали следовать плану, а неточно оформленный документ в лучшем случае отнимал бесценное время на правки. Вот и тело, усталое и загнанное, отказывалось эффективно работать. Меня тошнило от запаха бодрящих настоек; ими пропитался весь душный кабинет. Перед глазами плясали строчки из апелляции: что-то там про адрогацию, адопцию, апатрид или атторней, да черт его разберет.

Пора было возвращаться домой. Но.

Нужно подать в канцелярию жалобу на участившиеся проверки кабинета.

Нужно заверить копию вступительной речи.

Нужно отнести на одобрение готовый список свидетелей.

Список лежал во втором ящике стола — всего две тысячи четыреста тридцать восемь имен с адресами и подписями. При том, что больше половины опрошенных не умели читать. У документа существовала копия, ибо канцелярия, которая полным составом входила в сферу влияния великого герцога Вайрона, любила периодически «терять» важные документы, поступающие из нейтральной фракции.

Если я подам документ сегодня, в конце рабочего дня, им придется задержаться хотя бы для того, чтобы составить выписку о том, что документ они у меня получили. А учитывая количество имен, еще и для того, чтобы проверить хотя бы парочку. Так что я могла помочь уважаемым господам разделить со мной безусловную радость сверхурочной неоплачиваемой работы.

Я наконец-то поднялась с места, забрала из ящика документы, сменила обувь на прогулочную и накинула пальто. На туфлях от пошивочного цеха Совета опять остались размазанные пятна крови. Чулки испортились. С пошивочным цехом я воевала уже не первый год — господам, которые до этого изготавливали однообразные мужские туфли, приходилось учиться шить обувь женскую, и ученики из них были так себе. Раньше я пыталась объяснить, покупала мягкие удобные лодочки для того, чтобы привести пример. Напрасно только вкладывала усилия. Теперь я молча возвращала изготовителям туфли, не потрудившись оттереть кровь. Забрав собой обувь вместе с документами, я собиралась зайти в кабинет к своему секретарю Денни — но мы столкнулись с ним в дверях.

Денни протянул мне письмо. Лицо у него побледнело.

— Послание от лорда Гаенина.

С недобрым предчувствием я взяла конверт и вскрыла. Прочитав только две первые строчки, смяла — и бросила в ярости прямо под ноги Денни.

Гаенин писал:

«Многочтимая леди Альбертина!

Вынужден доложить, что сегодня утром покинул пределы достославной столицы и едва ли вернусь в ближайшие пять лет…»

Он писал еще что-то — наверняка столь же слащавое и неуместное, — но я не стала терять время.

— Денни, быстро отправляйся в восьмой округ. Сообщи в стражу, что Гаенин украл у меня документы и скрылся.

Денни кивнул и выбежал из кабинета. Я помчалась следом, все еще держа в руках дурацкие туфли. Гаенин нужен был мне завтра, как почва под ногами. Завтра проведут совещание, на котором будут определять порядок будущих чтений. Законопроект «Марии-Альбертины» в этот порядок рискует не войти, потому что «Убежище» скомпрометировано подозрением в убийстве. По правилам, нельзя отменить первое чтение закона, у которого уже состоялось нулевое, но можно заморозить его. Я не сомневалась, что если закон заморозят, то до времени следующих чтений меня уже отстранят, посадят и, возможно, отрубят голову за измену. Великий герцог Вайрон сделает все, чтобы законопроект не прошел, а его старший племянник стал претендентом на престол.

Лорд Гаенин же возглавлял группу молодых повес. Глупый, нехаризматичный разгильдяй обладал только одним положительным качеством, которое так притягивало молодежь, — деньгами. Тех, кто льстил Гаенину, лордик осыпал своими милостями, тех, кто посмел ему возражать, навсегда исключал из своего круга, из знаменитых попоек и веселых бесчинств. Поэтому ни один сторонник его клуба не посмел бы проголосовать в пику вожаку. Обратив внимание на порядки внутри очаровательного кружка, я попросила Жанетт разузнать побольше о пьянице. И та выяснила, что Гаенин любит лошадей. Даже слишком сильно любит.

Если бы новость попала в газеты, Гаенин бы умер в глазах всего высшего общества, Совета и даже собственных близких, но — он поступил самым подлым и одновременно самым верным способом, какой только мог избрать. Сбежал за сутки, а сообщил о побеге только за считанные часы до совещания. Гаденыш одним этим посланием вогнал меня в такое отчаяние, что я с трудом владела собой и едва понимала, куда и зачем бегу. То есть он не только лишил меня надежды на победу, но и возможности пересобрать план и подумать, что делать дальше. Ход он выбрал настолько умный, что я серьезно подозревала — его придумал вовсе не идиот Гаенин.

Раньше никогда не было так тяжело.

В самом начале тоже было непросто, но по-другому. Отец в детстве рассказывал мне сказки. Только не про принцесс и рыцарей, а про законотворцев, принцев и императоров, вершащих судьбы целого народа. На что он надеялся, я не знала, хотя и догадывалась. Мама осталась бесплодной после рождения трех дочерей. Отец мог развестись, но из любви, или благородства, или по другой причине не стал этого делать. Но он мечтал о сыне. Хотя нет, наверное, не так. Он мечтал о ребенке, которому он сможет передать все свои знания и умения, свое чувство патриотизма и гордости за страну, то страстное желание привнести свой посильный вклад в ее процветание, которым он горел всю свою жизнь. Этим ребенком — как оказалось частично — стала я.

Каково же было мое изумление, когда я поняла, что в Совете не все равны, как это писали авторы умных, но действительно сказочных книжек. Как сильно было мое удивление, когда я столкнулась с реальностью, где в Совет попадают не лучшие из лучших, а те, кому повезло родиться сыном предыдущего советника.