Убежище — выжить в любовном романе

Глава 23

Чтобы стать модификатором, нужно на протяжении двух лет каждую неделю сдавать экзамен. Если ты заболел и решил отдохнуть — ты провалился. Если тебя увлекло зрелище цветущих весенних садов и ты решил погулять — ты провалился. Сама учебная программа тоже не давала толком вздохнуть. В нас буквально вталкивали знания из всех существующих магических дисциплин, кроме порталистики: целительство, монстрология, боевая магия, защитная магия, артефакторика, зелья и связанные с ними ботаника, некромантия, ментальная магия, магия элементов. Я мог бы припомнить еще столько же, а еще эти общие дисциплины делились на поддисциплины.

И все же модификаторы оставались людьми со своими слабыми и сильными сторонами. Если у студента-модификатора не получалось достичь высоких баллов по какой-то из дисциплин, преподаватели на это частенько закрывали глаза. На моей памяти, такие слабости бывали у всех. Я, например, отставал по медицине. У моего сокурсника Гаррета, который вместе со мной добрался до выпускных экзаменов, была так называемая «тяжелая рука», из-за которой он заваливал зелья и ботанику. Еще один маг, получивший диплом вместе со мной, отставал в относительно легкой и увлекательной монстрологии, по которой проблемы бывали у одного студента на целый век.

Но несовершенства компенсировались сильными сторонами. Студент, слабый в монстрогии, идеально и очень быстро рассчитывал любую магическую формулу. Гаррет был гением в артефакторике и некромантии. А я — специализировался на защите.

Благородные лорды не любили этот вид магии за ее мнимую трусость, так что щиты никто не совершенствовал. Физические хорошо отражали удары — как и любые предметы, так что в лесной или гористой местности их не использовали. Магический ограждал от заклятий, но не от удушения и не от брошенного в порыве злости кинжала. А еще не пропускал заклинания мага, которого защищал.

К диплому я — нескромно — создал шедевр.

У меня получилось объединить физический и магический щиты с помощью ментальной магии. Моя защита легко пропускала все то, что не несло в себе вреда — предметы обстановки, близких людей, безобидных животных. Если что-то, что хотело преодолеть безопасную зону, обладало злым намерением, то щит препятствовал этому «чему-то». А поковырявшись в формулах, я понял, как укреплять отдельные куски щита. Королевские маги и наемные убийцы, студенты-боевики и солдаты целились в разные точки тела. Конечно, благородные дуэлянты устраняли соперников ударом в грудь, ибо считалось крайне сложным пробить кости и добраться до сердца. В настоящих убийствах, убийствах без объявления войны и дуэли, так не делали.

Однако когда создавал защиту для себя, я учел возможность и такого нападения. Заклинание, которое защищало меня, я уверен, было самое лучшее на континенте, и его я никому не перепродавал. И оно же защищало Марию и Альбертину.

Я знал — только шесть человек на континенте могли бы пробить мой щит. И только двое — причинить вред носителю щита.

Это император. И наследный принц.

И щиты не справлялись уже дважды с тех пор, как я вошел в «Убежище». А поскольку Альбертину привела наследная принцесса, нетрудно догадаться, кто виноват.

Но как он мог?! Я видел его издалека — эдакий образчик надутой мужественности. Весь в папашу, в моего дядю, который всю жизнь отдал тому, чтобы воплощать собой величие. В газетах только и делали что облизывали принца с ног до головы, восхваляя от мельчайшей добродетели до формы царственных ушей. Как он мог?! Я знал Альбертину — она никогда не провоцировала противников, никогда не позволяла себе прямых оскорблений. Она проявляла крайнюю осторожность, особенно на фоне участившихся нападок на «Убежище» и скорых чтений. Она бы не осмелилась перечить его высочеству. А если бы и перечила — неужели нужно было ее убить? А ведь принц хотел именно убить — жестоко и быстро, как дуэльного врага.

Я сбегал со второго этажа к выходу, сомневаясь. Хотелось всего и сразу: рассказать Марии о том, что случилось; попросить у ехидны немедленно выпустить изобличающую статью; спросить наследную принцессу о том, что случилось. Следовало подумать и о том, кто заменит Альбертину на чтениях — это мог быть любой человек из нейтральной фракции. А могла быть и Мария, если взять на себя смелость туда ее отправить.

Мимо проходящие слуги несли наследной принцессе еду, напитки, маленькую купель и уйму недавно купленной детской одежды. Нет, нельзя идти к ее высочеству в таком состоянии, когда магия изливается, как вино из лопнувшей бочки. Я так долго учился удерживать ее под контролем, но уже дважды за короткое время потерял над ней власть. Я остановился, почувствовав, как горят ноги, и попытался выдохнуть.

Нет, но как он мог?!

В то время когда я был заучкой среди заучек, наследный принц блистал. Ярче, чем теперь. Лучший на потоке боевиков; дамский угодник с бессчетным количеством красавиц-невест; талантливый во всем, за что бы ни взялся, отважный, подчеркнуто принципиальный, наш будущий правитель. Многие восхищались и завидовали ему.

Я считал, что всю жизнь проведу непризнанным никем из кровных родственников, поэтому и завидовал, и восхищался сильнее прочих. Я был тенью, отбрасываемой братом. Прекрасный оратор и заика. Физически крепкий, пышущий здоровьем и израненный, измученный ядами и болезнями. Законный сын любящих родителей и бастард насильника и его жертвы. Время сгладило, умерило пафос моих переживаний, да и я изменился: сперва избавился от заиканий, а затем работа, деньги и путешествия поправили здоровье. История Марии заставила иначе взглянуть на всеобщего любимца, и все же — все же, где-то глубоко в душе оставались отзвуки этого уважения и этой зависти, которые испытывала двадцатилетняя моя версия.

Этот, двадцатилетний, Алексис сейчас и спрашивал, недоуменно, гневно и растерянно — как он мог?

— Хозяин. Хозяин!

Я обернулся. Лицо слуги не предвещало мне никаких добрых новостей.

— Что?

— На улице… Наследный принц хочет поговорить с женой. Он стоит у ворот.