Убежище — выжить в любовном романе

Глава 24

Мария

Альбертина лежала неподвижно. Губы ее выцвели от недостатка крови, и только тихое дыхание напоминало, что она все еще живая девушка, а не мраморное изваяние.

До сих пор не верилось, что Альбертину попытались убить. Не верилось, что это сделали наследный принц и великий герцог, а не уличная шпана, которая не боится ни закона, ни людей. Не верилось, что об этом не кричат на каждом шагу — и мы тоже затихли в ошеломленном молчании.

Помнится, по ночам, не в силах уснуть, я уверяла себя: если кто-то посмеет убить или покалечить кого-то из «Убежища», я убью этого человека без сомнений. Но при виде сломленной, обращенной в камень магическим сном Альбертины, я внутренне замерла. Потерялась — на грани скорби и какой-то неопределенной, ни к чему не относящейся, тяжести. Только много после я поняла, что это была за тяжесть.

Ответственность.

Алексис рассказал мне, с каким трудом пришлось похитить Гаенина. И передал все обязанности Альбертины. Пришлось принять их. Хотя могла бы бросить все на Алексиса, но я знала — Альбертина, которая дала своему законопроекту двойное имя, и всегда ставила мое во главе, — была бы разочарована отказом. Потому что догадалась бы, что я сбежала из страха.

Я боялась провалиться. Боялась, что многомесячная работа пойдет прахом. Что после провала герцог Вайрон не допустит повторного покушения на место племянника. Боялась, что сотни женщин так и не обретут защиту; боялась, что бордельная проститутка не умрет от старости в своем доме.

Почему я не спрашивала прежде о том, как страшно было тебе, Альбертина?

Я знала, что ты любишь наше «Убежище» гораздо сильнее, чем показываешь. Каково тебе было сделать из него ставку и день за днем раскручивать рулетку? Давила ли на тебя та же ответственность, что давит теперь на меня? Хотелось ли тебе все бросить? О чем ты думала? Что чувствовала, когда тебя едва не убили и сознание вот-вот готово было угаснуть?

Почему я ни разу не заговорила с тобой по душам?

Ей предстояло пролежать в магическом сне еще три недели. Чтения к тому времени уже закончатся. Альбертина подготовила документы — от списка свидетелей до правовых основ, которые передала в канцелярию, но не успела составить речь. Осталось множество черновиков с разноплановыми линиями сюжета: в одном из них упор делался на холодный подсчет выгоды для государства, которое сэкономит деньги на помощи вдовам и разведенным; в другой — давила на жалость, рассказывала истории женщин, которых выбросили на улицу без средств к существованию. В третьем — давила на репутационную выгоду для совета. После очередного вычеркивания она большими буквами оставила пометку:

«РЕЧЬ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ».

Но продолжила плодить черновики, как будто бы от этой работы зависело очень многое. Я пыталась понять ход ее мыслей, но надпись крупными буквами осталась для меня загадкой.

Загадкой, решать которую предстояло мне одной.

Следом за чтениями начнется ежегодная международная ярмарка диковинок, так что Феликс почти не вылезала из своей мастерской; после появления в доме Алексиса она как-то незаметно для меня переключилась с изготовления батарейки на машину и вот-вот должна была, вопреки всем обстоятельствам, проект закончить. Ее безусловная преданность работе ужасала. Жанетт тоже не успевала передохнуть: ее журнал публично обвинил наследника престола в нападении на члена совета. Теперь работников нашего одиозного издания со всех сторон окружили другие журналисты. Жанетт не растерялась: она устроила для столичных газет аукцион за возможность встретиться с наследной принцессой и услышать скандальные подробности из первых уст. Вместе с корреспондентами присылали художников, чтобы зарисовать новорожденного недоношенного принца, еще одного члена императорской семьи. А Эльза же не могла выступать на публике перед знатными лордами: при всем уважении, для этой роли ей не хватало многого.

Как будто бы мне хватало, ага.

Я медитировала над Альбертиной так, будто она была способна явится ко мне во сне и рассказать все, о чем думала в последние дни. Я носила с собой листочек с крупной надписью, как новичок к загруженному работодателю. Но она спала. И разве я осмелилась бы прервать ее исцеляющий сон?

Помощь пришла, откуда я ее не ждала.

Кроме меня, регулярно посещал палату только господин Онсагер. Будь хоть капля злых намерений, защитные чары поместья его бы не пропустили. Но они пропускали. И мы все, включая хозяина дома, зачем-то терпели присутствие немолодого мужчины, тонкого, как писчее перо, и строгого, как закон. Иногда он приходил в рабочих мантиях — у него их было две, одна — Советника, другая — Верховного императорского судьи. Он стоял у стены и будто о чем-то долго и напряженно думал, не приближаясь к постели дочери. Иногда присылал цветы с однообразием занятого человека — всегда темные, фиолетовые ирисы, так неожиданно подходящие элегантному облику Альбертины.

Я отметила схожесть отца и дочери. Не думаю, что последней понравилось бы сравнение, но они походили друг на друга слишком сильно. У него почти не было морщин, несмотря на то, что возраст, близкий к старческому, все равно угадывался — это из-за спокойного, стоического даже выражения лица, которое так присуще и Альбертине. Входя, он формально и предельно вежливо здоровался, выходя — прощался, и в его костюме я так за все эти дни и не обнаружила ни одного изъяна. Схожесть в манерах, в костюме, в речи, в темпе и настроении — вот, что делало их похожими гораздо сильнее, чем если бы то было обычное сходство в чертах лица.

Мы приходили вместе, под вечер. Я клала ледяные ступни Альбертины на колени и грела их, разминала пальцами. Листок с помарками оставила рядом. Всегда брала его с собой, возможно, поэтому отец Альбертины и заметил. Он спросил:

— У вас есть некоторые затруднения по этому поводу? — Он указал на лист. Я вздрогнула и резко обернулась, будто со мной заговорил шкаф. До этого отец Альбертины не демонстрировал желание завязать разговор.