Убежище — выжить в любовном романе

Глава 26

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Я вспоминала первую строку речи, пока умывалась. Пока смотрела в свое бледное отражение. Пока спускалась вниз под множеством взглядов. Эта фраза меня выпила; я прокручивала ее в голове до безумия, пока не потеряла ее значения. Остальной текст не вспоминался: его тоже вступление выпило досуха, так что рукописные строчки размывались, растекались по странице чернильным пятном. Поспать не удалось — конечно, не удалось, я ворочалась, плавая на границе дремы всю ночь, — поэтому от утомленности не ощущала даже страха, только голова кружилась.

Итак, я спускалась.

Погода оставалась такой же пригожей, как и вчера. С самого утра было светло до рези в глазах; я щурилась, глядя в окно, будто обвиняя прекрасное утро в его чрезмерной прекрасности. Похоронным голосом Жанетт из толпы ожидающих предупредила:

— Листок с речью готов к печати. Как только ты войдешь в зал Совета, его опубликуют.

Кивнула. Сжала протянутую руку — Алексис подхватил меня и, полубесчувственную, повел до мобиля, ожидавшего свою первую поездку за воротами. Рядом с машиной — кавалькада из свиты принцессы, свиты свиты принцессы, охраны, слуг. И все до одного конные, даже лакеи, которые обычно вынуждены передвигаться пешком, даже дамы, которые предпочитали кареты. При нашем появлении всадники и всадницы спешились, чтобы отдать поклон ее высочеству: быстрый, ибо милостивая Маргарет не желала опаздывать к Совету.

Было решено, что принцесса, Алексис, я и Феликс — единственная из нас, знавшая в точности, как управлять изобретением — поедут в мобиле, остальные двинутся следом. Жанетт с помощницей в том числе: через нее планировалось передать команду о начале печати. Взяли и вчерашнего художника, чтобы тот первым запечатлел историческое событие.

Отправились. Колеса и копыта подняли иссушенную солнцем пыль. Меня посадили рядом с принцессой, Алексиса рядом с Феликс, чтобы управлять рычагом: ему, как и всем остальным, доверяли пока только движение вперед и назад. Прохожие беззастенчиво пялились на делегацию: думаю, они еще больше удивились бы, если бы знали, что в коляске едет забытая столицей принцесса Маргарет. Изгнанная, опороченная принцесса.

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Снова. Эта фраза пульсировала кровью в висках, сдавливала голову. Я представила себя: кукольную, на фоне кукольных рядов, произносящую эти слова. Все не по-настоящему. Все пройдет, как укол — быстро настолько, что в череде последних событий речь покажется мне каплей в море.

— Душенька, у вас ледяные руки.

Негромкий голос принцессы Маргарет донесся до меня сквозь грохот колес и пульсацию сердца. Я и не заметила, как она положила мою руку себе на колени: будто добрая тетушка, утешающая взволнованную невесту. Я натянуто улыбнулась.

— Вам доведется испытать то, что доступно лишь двум женщинам во всем королевстве. Мне самой никогда не приходилось выступать в Совете от своего имени; только моей прабабушке разрешили участвовать в качестве представителя правящей фамилии, хотя формально нам никогда того и не запрещалось. Должно быть, ужасно волнительно — зайти так далеко.

Я пыталась сглотнуть — во рту было сухо, будто я съела ложку горького какао и не запивала его как минимум час. Смысл слов принцессы достигал меня с запозданием:

— Вы уже зашли так далеко. Неужели горстка чванливых стариков, едва отлипших поутру от своих любовниц, с потничками и залысинами под напудренными париками — самое страшное, что происходило с вами в жизни?

— Нет, — выдавила я.

— Тогда зачем так беспокоиться?

Я не ответила — мне не хотелось откровенничать перед незнакомой женщиной. Принцесса Маргарет подставила бледное, холеное лицо солнцу и пыли:

— Впрочем, стоит ли слушать бредни старухи? Здесь, на родной земле, мне и похоронный звон кажется сладкой музыкой.

Она договорила — и мобиль резко затормозил. Феликс грязно выругалась, Алексис рассыпался в извинениях, кавалькада позади смешалась, зеваки заголосили. Я смотрела на вздымающуюся громаду Совета, похожую на обтесанную скалу. Внизу, на широкой — шире проспекта, по которому мы добирались, — длинной лестнице толпились люди. Секретари в коричневых плащах, их помощники — в темно-фиолетовых, служба администрации в белых, счетоводы в темно-зеленых, работники без плащей: пошивочный цех, повара столовой, мойщики. Бывшие Советники в грязно-красной мантиии. И нынешние — в черной. Они не поднимались ко входу. Вся эта толпа уже знала, что в Совете будет участвовать принцесса Маргарет.

Поэтому возглавлял всю эту монументальную делегацию ее брат. Великий герцог Вайрон. Он, в окружении свиты, стоял на фоне врат: так далеко, что черты его лица размывались от расстояния. Принцесса успела выбраться из коляски и теперь с улыбкой глядела на брата — но только не чувствовалась в ней радость долгожданной встречи.

Конечно, нам поклонились. Феликс снова, не обращая внимание на контекст встречи, встала на сидения мобиля. Рыжие волосы тревожил ветер, особенно сильный у открытой, закатанной в мрамор площади перед зданием Совета. Казалось, что толпа, огромная, тянущаяся по бесконечности вверх к главным вратам, отдает поклон ей.

«Надеюсь, что художник Жанетт изобразит это».

Алексис протянул мне руку. Я приняла ее, а затем время и пространство смялись, будто в стремительной перемотке. Вот я у машины, Феликс провожает нас взмахом руки. Вот уже у ворот. Вот среди холодного мраморного холла; сияние тысяч свечей отражается золотом. Вот в комнате отдыха перед главным залом Совета. Алексис говорит мне что-то — я не слышу ничего — и протягивает полный стакан ледяной воды. Я пью большими глотками: зубы отбивают чечетку на поверхности граненого стекла. От холода? От страха. Я думаю:

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении».

Нет, не думаю — стою у кафедры перед переполненным залом. Время болезненно растянулось — кажется, часами измерялся период между вдохом и выдохом. Но как бы мне не хотелось избавится и от речи, и от переполненного Совета, и от навязчивых первых слов — я не произносила ни звука, сосредотачиваясь на сухих старческих губах, на пористых носах, на растянутых мочках ушей, на седых перьях волос, выглядывающих из-под официальной шапочки Совета. Мне хотелось заставить их ждать, вынудить скучать и проявлять любопытство.