Убить белого короля

Глава 20

Тревис умирал. Горячий, сухой, выдувающий нутро, хаос пожирал его сопротивляющуюся душу и иссушивал тело. Он слабел на глазах, быстро теряя силы. Удушающий паралич сковал мышцы, сделав его рабом собственной плоти. Разум тлел внутри, но физическая оболочка крошилась и разрушалась.

И хуже всего - Тварь. Она несколько недель остервенело грызла его. Невидимая никому больше, неосязаемая, она по-настоящему кусала его, вырывала куски неизвестно чего и никогда не останавливалась. Тревис видел её и с открытыми глазами, содрогаясь от каждого нового нападения. Но, когда возможность проснуться исчезла, Тварь возликовала, сделавшись его личным адским надсмотрщиком. Наверное, это и была преисподняя: огонь, боль и невозможность прервать бесконечные страдания.

Но Тревиса терзало не только это. Наряду с Тварью, его атаковали мысли. Он думал о том, как низко пал, каким бесчестием замарал душу, каким стыдом должно казаться его существование. Горы обнажили правду - он стал чудовищем, зверем, способным в момент голода забыть и о морали, и о любви. Для зверя стирались заповеди, ограничения и нормы. Он брал то, чего ему хотелось. И, если для вампиров это считалось нормой - то он отрицал такую норму. Отрицал навязываемые правила. Отрицал новую необходимость. Всем существом он стремился обратно, к свету и человечеству, но свет не находил его. Солнце не освещало его, покрытую мраком, вселенную.

Он завис в пустоте и темноте, как живой в могиле - ослепший и оглохший, не имеющий возможности двинуться или уйти. Оставленный всеми и всем. С самого рождения брошенный на произвол судьбы, гонимый, как сор, болезненный и худой, склонный к меланхолии и социофобии. Только три светоча, как благословение, зажглись в его жизни: это верные Марс и Дей, любящие приёмные родители и та, что ранила его сердце. Горечь несправедливости и пропасть одиночества растворялись, стоило теплу любви разлиться по телу. В муках темноты, под острыми клыками безобразной Твари, он вспоминал Её и снова верил в добро. Её призрак заменил ему солнце. Она улыбалась, протягивала руки и свет снова, казалось, льётся к нему, успокаивает и обещает спасение.

- Кесс…

Вряд ли он смог вымолвить её имя по-настоящему. Скорее, это произнесло его запертое сознание. Но он смог сделать, хотя бы что-то, и новый навык увлек его.

- Кесс, Кесс… где ты? Я здесь, в темноте. Мне так плохо, я умираю, Кесс. Ты же всегда приходила ко мне на помощь. Где же, ты, сейчас? Неужели, я и правда так жалок? Неужели, точно недостоин?

Подобные вспышки надежды всегда оканчивались тотальным, оглушительным отчаянием. Чернота самоуничижения достигала таких вершин, что разум в определённый момент гас, увлекаемый на дно небытия, звенящей усталостью нервной системы. В очередное пробуждение от такого “падения”, Тревис заметил нечто новое.

Платье. Длинное, черное подвенечное платье с широким шуршащим шлейфом появилось в пустоте. Умерли звуки. Тварь прекратила прыжки и визгливо сжалась в мокрый, гноящийся комок. Тревис, или тот его мысленный образ, что обитал в сознании, замер, не в силах отвести взгляда от струящейся, холодной, на вид, ткани. Длинные рукава с широкими манжетами и плотная черная вуаль на лице, надёжно скрывали хозяйку платья. Но её размеренная поступь и неуловимая текучесть движений, вместе с ощущением глубочайшей инфернальности, заставили Тревиса похолодеть от страха.

Он понял, что грядет нечто неотвратимое. Нечто невозвратное. Финальное, если можно так выразиться…

До измученного мозга дошло, что это и в самом деле конец. Самый настоящий. Идущий к нему с бесстрастной неспешностью, уважающей себя женщины.

- Пожалуйста, не надо.

Он вымолвил это почти шёпотом, широко открытым внутренним взором глядя на, приблизившееся к нему на расстояние шага, непостижимое в своем величии существо. Женщина остановилась, красивым, эстетичным до гибельности жестом, приподняв краешек чёрных кружев, скрывавших её лицо. Тревис увидел острую линию подбородка, алую налитость губ, округлые крылья носа. Женщина говорила, но звук не долетал до ушей. Остро мелькнуло ощущение немого кино, но оно пропало, стоило потустороннему голосу незнакомки пробиться в его, бьющийся в агонии, разум.

“Николас Дрей, пришло время умирать”.

- Нет!! Я не хочу! Нет! Кесс, где же ты? Спаси меня! Кесс! У меня больше никого не осталось! Пожалуйста, не делайте этого. Я ещё не готов! Кто-нибудь!

Женщина улыбнулась, и беззвучно произнесла что-то ещё, но именно в этот момент произошло непредвиденное: откуда ни возьмись, прямо на чёрное кружево, прикрывавшее верхнюю половину лица, упала снежинка. И она показалась Тревису настолько ослепительной и совершенной, что он забыл о страшности момента. Он видел её острые, блестящие края так четко, что мог бы запросто воспроизвести по памяти. Она сияла, как случайно сорвавшаяся с неба звезда, не тая, не разрушаясь, не теряя своей ослепительности.

Черная вуаль вернулась в прежний вид, полностью скрыв лицо. Рука опустилась. Женщина, почудилась Тревису, стоящей дальше, чем была. Что-то резко поменялось с прилетом этой, одной единственной предвестницы будущего снегопада. Почему-то смерть решила отступить перед ней.

- Так, значит, не в этот раз?

Он и сам не знал для чего задал этот несуразно глупый вопрос, будто разочаровавшись в исходе их встречи. Незнакомка повернула голову. До Тревиса, как всегда с некоторой задержкой, долетели её слова: “В другое время ты придёшь ко мне сам”. Она повернулась и пошла прочь. Шорох ее платья становился глуше и неопределеннее, пока Тревис не ощутил, что остался в одиночестве. Тварь безмолвствовала и не заявляла о себе. Он же, недвижно стоял посреди темной пустоты, а сверху, прямо из несуществующего неба, падал снег.