Убитые небом

Небо 1. Дикари

Мы из партии бракованных ёлочных игрушек. Мы — крошки печенья на животе убийцы, чьи руки по локоть в крови. Мы делаем то, что делали всегда, но мы существуем там, где нам не место.
Мы не вписываемся в картину.
Мы — пустой абзац после точки в конце истории.
Мы здесь. Мы нигде. Одновременно.

Я бы хотела послушать шум машин, увидеть свет уличных фонарей, подержать в руках сигарету и почувствовать её запах. Я бы хотела ощутить мягкость зелёной травы и, заполнив лёгкие ароматом цветов, посмотреть на звёзды. Но я не могу. Я знаю об этих вещах только в теории.

Вместо машин вижу только брошенные возле домов велосипеды. Вместо света фонарей — разбитые гирлянды, которые, вроде как, должны были украшать грустные развалившиеся домики. Вместо запаха сигарет в мои лёгкие попадает только и без того мёртвый воздух. Вместо травы вижу рыхлую землю, блеклые и вялые ростки. А место звёзд занял вечный страх.

Люди перестали смотреть на небо. Его боялись как истинного облика смерти, хоть концу света уже четверть века и пора бы избавиться от глупых стереотипов.

Те, кто жили до Нового времени и воспитывали меня, рассказывали о тех годах с трепетом. Для них было настоящим блаженством рано подняться с кровати, выглянуть в окно и посмотреть на кровавое небо, разрезанное первыми лучами солнца. С каждым годом подобные истории звучали всё реже, голос рассказчиков утихал, пока однажды история не сократилась до одной фразы: «Забудь ты эти глупости».

Над моей головой — крыша полуразваленного дома. Подо мной — деревянные доски. Меня согревает куча тряпья, из которого кое-как удалось соорудить подобие кровати. Я поправляю платок на носу, прищуриваюсь и смотрю вдаль, где первые лучи солнца вскрывают небу горло.

— Эй, всё хорошо? — сонный мужской голос раздаётся еле слышно, и я оборачиваюсь к Энди.

Его лицо, выглядывающее из-под одеяла, сморщено от яркого света солнца, подглядывающего за нами через пролом в стене. На слова парня я молчаливо киваю.

— Поспи. Чем меньше спишь, тем больше хочешь есть.

Эндрю. Парень, потерявший фамилию и надежду, но не желающий терять меня. Мы решили навсегда закрыть тему существования лагерей для выживших. Он считает, что всё, что у нас осталось — мы сами и спасти нас может только упорство, но я до сих пор надеюсь найти место, в котором нам не будет страшно дышать.

Я ложусь рядом с Эндрю, положив голову ему на грудь. Теперь, когда за полем нашего зрения строятся новые империи, мы остаёмся изгоями. Нас называют отшельниками. Беглецами. Теми, кто отказался жить в системе, даже не увидев, какая же она, эта система. Да и есть ли она где-нибудь?

В мире, где катастрофически не хватает воздуха, небо под запретом. Под запретом даже то, что его отдалённо напоминает. Не знаю, были ли до Нового времени какие-нибудь суеверия, но сейчас одним единственным были голубые глаза. Ведь это небо убило нас.

Говорят, конец света не любил тишину. Перед тем, как превратиться в трусливых крыс, люди услышали грохот. Говорят, это было похоже на взрывы. Говорят, стены бункера дрожали так, что осыпались потолки. Говорят-говорят и замолкают, ведь солнечная вспышка это не байка для непослушных детей. Это наша реальность. Мир сгорел в огне. Мир перестал быть мирным.

Мы с Энди не застали времена падения неба. Мои голубые глаза не могут напомнить ему о том, чего он не видел, но мне всё равно каждый раз страшно снимать линзы. Кареглазой жить проще. Безопаснее.

Парень запускает руку мне в волосы и тяжело вздыхает. Мы были знакомы ещё с самого детства. Он любил пересказывать одни и те же истории, которые мы вместе слушали от миссис Джеффри. Он рассказывал их не так подробно, как она, но намного красочнее и живее, словно видел всё своими глазами: и зелёные долины, и леса, и чистые озёра, окружённые молодой зарослью. Что-то изменилось в Энди, когда в дом к миссис и мистеру Джеффри ворвались ОНИ. В народе ИХ называют коротко. Небесные. Во-первых, из-за того, что они приносят только смерть без объяснений и без права на последнее слово. Во-вторых, из-за того, что они носят голубую форму.

Это произошло год назад. Мы жили в небольшом домишке с развалившейся крышей. Муж миссис Джеффри — Маркус — на тот момент был не дома. Он, как всегда, шатался по улицам, заглядывал в чужие заброшенные дома в поиске чего-то съестного или просто полезного. Этот мужичок всегда был очень активным и весёлым. Если мы и доживём до такого возраста, то только если станем такими, как он.

В тот день миссис Джефри учила меня вязать, а Энди вырезал какую-то фигурку из деревяшки. Люди не догадываются о войне, пока не услышат рёв самолётов или взрывы где-то за дверью. Мы же не догадались, даже когда эта самая война стояла на нашем пороге. Всё произошло быстро… Миссис Джеффри подорвалась с места, больно схватила меня за плечи и толкнула в сторону спальни. Мы с Энди — напуганные семнадцатилетние подростки — спрятались там, а после, когда услышали крики и выстрелы, вылезли через окно. Позже увидели, как Небесные покидали наш дом. Наш бывший дом.

Мы сбежали, не взяв ни лоскутка ткани, ни капли воды. Наша одежда — горячий песок, наше питьё — наши же слёзы, наша еда — мёртвый воздух.

Я подорвалась с места, когда перестала чувствовать теплоту тела Энди. Жуткие воспоминания окатили меня холодной водой. Страх помог быстро проснуться и привыкнуть к яркому солнечному свету. Норовя выскочить из груди, сердце заколотилось. «Где он? Куда он пошёл? Вдруг с ним что-то произошло?» На автомате я рукой подкинула одеяло, словно он мог спрятаться где-то под ним.