Ученица Темного ректора. Как спрятать истинность от дракона

Глава 1

Я распахиваю глаза и судорожно втягиваю ртом воздух, будто только что вынырнула из глубокой воды. Легкие горят, тело бьется в панике.

— Не трогайте! Отпустите!

Мой крик срывает горло, руки сами бьют по воздуху, отталкивают невидимых врагов.

Я плачу, задыхаясь, рыдаю и закрываюсь локтями, словно еще секунда — и они снова навалятся сверху.

Но… никого нет.

Тишина.

Солнечные лучи струятся сквозь занавеску, мягко разливаются по комнате. Теплый свет режет глаза, и все вокруг такое… обычное.

Я на кровати. В своей комнате.

Живая.

Меня качает от ужаса и отторжения.

Я вскакиваю, едва не падая, и отшатываюсь от постели, как от чего-то грязного, проклятого.

Сердце колотится в ушах так громко, что я почти не слышу собственный судорожный вздох.

Простыни смяты, одеяло свисает, в них будто все еще отпечатаны чужие руки. На полу валяется подушка.

Я отступаю к стене, вжимаясь спиной в холодную штукатурку.

Вдруг откуда-то снаружи приближается шум шагов.

Резкий звук — дверь распахивается. Я вздрагиваю, готовая снова кричать.

— Лилиан! — женский голос, испуганный, родной. В комнату вбегает женщина с рыжими, чуть растрепанными волосами. — Дочка, что случилось? Ты так кричала!

Я замираю. Глаза расширяются, дыхание обрывается. Я смотрю на нее — и не верю. Мир снова качается.

— Ма… мама?.. — хриплый шепот срывается с губ.

Она подходит, не колеблясь, заключает меня в объятия. Ее руки крепкие, теплые, пальцы осторожно скользят по моим волосам, по затылку. Запах — тот самый, такой знакомый: пряный, травяной, с легкой ноткой ванильных блинчиков.

Я ломаюсь.

Все рвется наружу — крик, боль, ужас. Я захлебываюсь в плаче, бьюсь на ее груди, как ребенок и только сейчас осознаю, что выжила.

На меня снова наваливаются подробности ночи: грязные мужские руки, насмешки, горячий запах крови и огня, мерзкие пальцы, чужая сила, что разрывала тело и душу.

— Нет… нет, пожалуйста, не надо… — я почти не понимаю, что говорю.

— Тсс, тихо, тихо, моя сладкая, моя девочка, — мама гладит меня по голове, шепчет прямо в волосы. — Это был всего лишь страшный сон, кошмар. Все закончилось. Слышишь? Ты дома. Я рядом.

Но ее слова не успокаивают.

Я захлебываюсь слезами, а из груди рвется такой же звериный вой, как в ту ночь.

— Лили, солнышко… ну что же ты так горько плачешь?.. — она шепчет, не понимая, что происходит, и еще крепче прижимает к себе, словно только это может вернуть меня обратно.

Мои рыдания постепенно сходят на нет.

Сначала громкие, рваные всхлипы превращаются в тихое подвывание, потом и вовсе остаются только редкие дрожащие вдохи.

Слезы все еще текут, но уже без того безумного отчаяния.

Я обессиленно прижимаюсь лбом к маминому плечу, а ее рука мягко и терпеливо гладит меня по спине, будто я маленькая девочка, которой всего лишь приснился страшный сон.

— Ну, хорошо… все закончилось, — тихо произносит она, и в голосе слышится сдавленное облегчение. Потом добавляет с усталой грустью: — Не надо было отпускать тебя на ту ярмарку. Все эти жуткие Лабиринты Страха и замок Кошмаров… Вот они, последствия!

Я поднимаю на нее глаза, не понимая.

Взгляд все еще мутный от слез, но слова впиваются в сознание. Ярмарка? Замок Кошмаров?

Отстраняюсь чуть-чуть, с недоверием всматриваюсь в ее лицо.

Да, это мама.

Живая.

Настоящая.

С рыжими мягкими волосами и теплыми карими глазами, в которых сияет солнце.

Но… ведь правда? Ведь я когда-то там была? Год назад. На Летней ведьмовской ярмарке. Меня тогда затащила подруга, и я, смеясь, бродила по ярко освещенным улочкам, где жрицы продавали амулеты, маги показывали фокусы, а дети пугали друг друга в «лабиринте страха».

Я еще думала, что это глупо и слишком театрально…

— Год назад… — едва слышно шепчу, не веря собственным словам.

Мама улыбается, и ее пальцы ласково скользят по моей щеке, стирая мокрые следы.

— Приводи себя в порядок, доченька, — говорит она, и в ее голосе звучит привычная забота. — И выходи к завтраку. А я пока сварю тебе умиротворяющий отвар.

Я киваю, хотя внутри все скручено в тугой клубок вопросов.

Она выпускает меня из объятий, еще раз касается моей щеки — и выходит, прикрывая дверь.

Комната сразу будто пустеет. Я остаюсь стоять посреди нее, все еще дрожа, как после сильной лихорадки.

Сквозь мутное оцепенение начинаю оглядываться.

Шкаф — мой, с потертыми ручками. Стол, заваленный книгами и чернильницей. Любимое кресло с вышитым пледом.

Все — мое.

Все как прежде.

И камин, только без огня. Я машинально подхожу к нему. Да, точно — он холодный. Сейчас лето.

Я резко оборачиваюсь к окну.

Подхожу, распахиваю ставни. Воздух ударяет в лицо — теплый и сладковатый, с запахом яблок и трав. На дворе все зеленое, с редкими вкраплениями золота. Конец августа. Я чувствую это каждой клеточкой.

Но… нет. Этого не может быть.

Еще вчера заканчивался апрель. Уже не холодный, но еще сырой, с редкими грозами.

Вчера я…

Обхватываю себя руками и отступаю от окна. Комната кружится, ноги подкашиваются.

Все неправильно.

Невозможно.

Я почти бегу к столу. Ноги подкашиваются, но я хватаюсь за край, цепляюсь пальцами, чтобы не рухнуть. Мне нужно подтверждение. Хоть что-то, что скажет — это не… не безумие.

Я судорожно роюсь на поверхности, скидывая на пол книги, чернильницу, свернутые листы. Чернила разбрызгиваются на ковер, но мне плевать. Все грохочет, падает, но я не слышу — только бешеный стук собственного сердца.

— Где же… где же… — шепчу, пока пальцы не нащупывают знакомую кожаную обложку.

Мой блокнот. Личный. С ободранными уголками и заляпанными чернилами страницами.

Дрожащими руками раскрываю его обложку и листаю так быстро, что страницы едва не рвутся под пальцами. Записи мелькают перед глазами — расписания, заметки, бессмысленные каракули… Наконец последняя.