Ученицы ведьмы

История вторая. Преступная жизнерадостность.

Родители Лили насмерть отравились грибами. Наверное, она должна была ненавидеть грибы, но Лили, напротив, с удовольствием их ела. Она вообще все делала с удовольствием: лепила снежки, учила уроки, заплетала косички из своих редких каштановых волос и болтала с людьми. Отравление привело к странному эффекту: Лили потеряла память о прошлом и чувствовала себя заново рожденной. Мир вокруг был прекрасным и удивительным местом, полным тайн, загадок и радости. Лили представляла себя его отважной исследовательницей.

Госпожа Вилсон была в шоке от ее поведения. По ее мнению, Лили должна была скорбеть о том, что она теперь несчастная сирота.

– Но ты же любишь меня, бабушка? Значит, мне не о чем переживать, – бодро отвечала Лили.

Госпожа Вилсон схватилась за сердце.

– Да что ты за бессердечная особа! Неужели совсем ничего не помнишь о родителях? Иди сюда, посмотрим фотографии. И ты поймешь, кого потеряла.

Смотреть фотографии Лили тоже любила. Поначалу. Ей было интересно подмечать разные детали: что оба ее родителя носили очки, как и она, что зеленые глаза у нее в папу, а круглое лицо – в маму. Но когда она радостно делилась этими мыслями с госпожой Вилсон, та начинала плакать.

– Они были такими хорошими людьми! Как ты могла их забыть?

– Это из-за отравления грибами, бабушка.

– Да где это видано, чтобы при отравлении теряли память?! Ты просто не хочешь их вспоминать! Ну же, постарайся! Ведь это твои родители!

Лили старалась. Она всегда и во всем старалась: в учебе, в готовке, а теперь вот старалась порадовать бабушку, но со своей беспамятностью ничего не могла поделать. Она выучила каждую фотографию родителей и могла безошибочно назвать нужную страницу альбома, но ничего не помогало ей их вспомнить.

Зато она впервые заметила, что почти все улыбки родителей на фото были вымученными, а сама она и вовсе не улыбалась. Взгляд у нее был угрюмый, а плечи опущены. Почему? Мир же был чудесным местом, и Лили любила его! Кто ее мог так расстроить, что она не хотела улыбаться?

А вот дома становилось все меньше радости день ото дня. Госпожа Вилсон никогда не хвалила ее, не обнимала и не говорила, что любит. Она жалела Лили и скорбела за них обеих о ее загубленной жизни. А когда Лили бойко рассказывала о сотне разных профессий, которые позволят ей вырасти и жить счастливо, госпожа Вилсон сердилась и ругала ее.

– У тебя каменное сердце! Сухое и черствое, как прошлогодний хлеб! Что ты, как заводная кукла, всему радуешься?!

Госпожа Вилсон не любила, когда Лили радовалась. И та старалась больше не делать этого в ее присутствии.

И дом перестал быть местом, куда Лили хотелось возвращаться.

Вне дома было получше: можно было играть в снегу, гладить собак и кошек, пинать камни и кататься с горок. Правда, по мнению госпожи Вилсон, в пятнадцать лет этим заниматься было уже поздно: так развлекались только дети. А Лили уже не была ребенком и должна была стать серьезнее.

Но она все равно хотела, чтобы ее любили. Хотела веселиться и радоваться своей единственной, неповторимой жизни! Почему она должна была скорбеть? Разве ее родители не хотели бы, чтобы их дочь была счастлива, раз уж выжила, а не умерла? И разве горе не должно было быть искренним? Не притворяться же ей, что она грустит?

Но, кажется, именно этого госпожа Вилсон от нее и хотела. Ей нужна была грустная, угрюмая Лили с фотографии, а не жизнерадостная Лили в реальности.

Она начала ощущать себя неправильной. Не соответствующей чужим ожиданиям. Приносящей разочарование и огорчение.

Это было неприятно. Лили никому не хотела вредить.

Она стала мечтать о собаке: такой же радостной и энергичной, как сама Лили. Они бы вместе гуляли и играли (с собаками можно было играть и взрослым людям!), обнимались и любили друг друга, но госпожа Вилсон и слышать об этом не желала. За озвученное желание Лили ждала часовая нотация, из которой выходило, что хотеть собаку во время траура – отвратительно. Но и после него – тоже. Госпожа Вилсон отчаянно пыталась выжать из внучки хоть каплю горя и скорби, но все было тщетно. Преступную, осуждаемую жизнерадостность Лили было не убить ничем.

В школе мальчишки дразнили ее четырехглазой, и Лили громче всех хохотала над их шуткой. Очки ведь и правда были ее глазами, без них мир становился смутным и размытым. У нее было целых две пары глаз, а не одна! Еще две – и она стала бы пауком! Это было так здорово! С мальчишками она подружилась: одному из них дала прозвище Веснушка, а другому – Ушастик, и они тоже хохотали над этим.

– Четырехглазая научилась острить! А чего раньше ныла и жаловалась учителям, что мы тебя обижаем?

– Это была не я, – улыбалась Лили.

– Тебя в больнице, что ли, подменили?

– Да! На самом деле я – ведьма и только притворяюсь школьницей! Однажды я заведу вас всех в лес и запру в пряничном домике! И съем!

Веснушка и Ушастик покатывались со смеху.

– Ну ты и фантазерка, четырехглазая!

Бывшие друзья считали ее странной: она слишком сильно изменилась после своего возвращения и не помнила ничего из их общих интересов. Еще и с задирами подружилась, тогда как остальные их опасались. Лили всегда была готова дружить и прекрасно ладила со всеми, но госпожа Вилсон как-то прознала об этом и пожаловалась директору, что другие дети докучают ее бедной внучке, переживающей тяжелое горе. Они должны оставить ее в покое. Об этом грозно сообщила учительница всему классу, и ее действительно оставили в покое. Не травили и не обижали, просто игнорировали, не желая получать проблем. Веснушке и Ушастику устроили выволочку из-за нее, и они перестали с ней даже здороваться.

Она потеряла друзей. Очередной источник радости был потушен стараниями бабушки.

Тогда Лили впервые подумала, что не любит бабушку… нет, госпожу Вилсон. И что та – не очень хороший человек. Госпожа Вилсон любила собирать гостей и демонстративно скорбеть, принимая всеобщие соболезнования. И жаловаться на то, как ей тяжело с Лили, неспособной с достоинством придерживаться траура. Как будто это было самым важным занятием в жизни. Госпоже Вилсон сочувствовали. Лили осуждали. И она все чаще думала, что эта чужая, вечно недовольная женщина и была причиной того, что родители Лили выглядели на фото измученными, а сама она – угрюмой.