Ученицы ведьмы

История третья. Посмертие.

Родители Даны утонули, когда потерявший управление автобус упал с моста в реку. Дана оказалась единственной выжившей и иначе, чем чудесным, ее спасение не называли.

Сама она полагала, что умерла и попала в ад.

Родственников у нее не было, а директриса приюта мимоходом бросила фразу о молодых да ранних, которые плодятся, не имея ни жилья, ни поддержки, ни планов на жизнь. И Дана поняла, что ей некуда и не к кому возвращаться. У нее ничего не осталось. Ее жизнь (или не жизнь) началась со смерти всех, кто ее хоть немного знал. У нее не было даже воспоминаний о прошлом. Как и надежд на будущее.

В приюте Дана научилась молчать. Это было лучшей тактикой выживания: она не имела злобы и дикости, чтобы драться, не знала, как правильно отвечать, чтобы ее не травили, и быстро лишилась всех вещей, которые раньше ей принадлежали. Дана даже не успела привыкнуть к ним, чтобы считать их своими. Поэтому она молчала, внутренне каменея на любое издевательство, щипок или толчок. Представляла себя раковиной, аммонитом, давным-давно умершим и потому не испытывающим боли и обиды. Она есть, но она мертва. Если так могут какие-то моллюски, то почему не может человек?

Но зачем мертвячке ходить по земле и терпеть мучения? И как вышло, что она одна сумела выбраться из того автобуса, всплыть и добраться до берега? Дана полагала, что вообще не умеет плавать, хотя случая проверить ей не представлялось. Может, она утонула и спокойно прошла по дну, не нуждаясь в воздухе? А почему тогда ее сердце все еще бьется? Она ведь даже не была ходячим трупом. Или была?

Не живая, не мертвая. Никакая.

Ее жизнь была отвратительна.

Однажды Дана сбежала посмотреть на тот самый мост, на котором все закончилось и началось. Мост был автомобильный. К ее изумлению, на широкой дороге бродили люди, полупрозрачные и равнодушные к проносящимся рядом машинам. Мертвые люди.

Дана видела призраков.

Были ли среди них ее родители? А она сама?

Она кое-как добралась до них и стала расспрашивать, подавляя дрожь от могильного холода, источаемого ими. Они светились белым мертвым светом и совершенно не обращали на нее внимания. Будто это она была призраком. Невидимкой, до которой даже мертвецам не было дела. Ни один из них не подошел к ней и не назвался ее отцом или матерью. А сама Дана не знала, как они выглядели. Она ничего не помнила, и это тяготило ее.

Все было бесполезно.

А потом к ней подошел полицейский и долго расспрашивал, кто она такая и что тут делает. Дана молчала, окаменев. Она всегда молчала, когда чуяла угрозу или видела чужой гнев. То, что поначалу было защитой, стало сковывать ее: выбраться из раковины и разжать губы для ответа не получалось. Полицейский, решив, что Дана – немая, отвел ее в участок, а через несколько часов – в приют, ворча, что она прибавила ему работы. И сердито отругал директрису, что та не следит за “больной” воспитанницей. Из-за нее пришлось перекрывать дорогу и останавливать движение транспорта. Требовал лучше следить за детьми. И грозная, самоуверенная властительница приюта блеяла что-то невразумительное, оправдываясь за поступок Даны и свой непрофессионализм.

Когда полицейский ушел, мало Дане не показалось.

Молчание не всегда спасало. Может, стоило спрыгнуть с моста и проверить, умеет ли она плавать? Смерть ведь была избавлением от всех бед. Почему Дану лишили его? Бродила бы сейчас по мосту с остальными призраками, и никто бы ее не тревожил. Зачем она выжила? И нельзя ли вернуться обратно, чтобы не всплывать?

За что ей было такое посмертие? Почему в нем не могло случиться хоть что-то хорошее?

В самые тяжелые дни, когда Дана изводила себя этими мыслями, ей снился сон про дверь. Она подходила к ней, снимала ключ с шеи и открывала ее. И замирала, завороженная открывшейся картиной.

Город брали штурмом. Разбивали ворота осадными орудиями, ставили лестницы и взбирались на стены, добивая остатки солдат-защитников. Женщины с волосами до пят еще сдерживали натиск колдовством: пели, вселяя в воинов силы, морочили врагов, заставляя нападать на своих же, призывали зверей, рвущих чужую плоть на части. Но с каждой атакой их становилось все меньше: стрелы и мечи пронзали их тела, огромные камни падали на головы, истощение забирало одну за другой.

Город был обречен.

А с севера к нему уже шагала исполинская фигура: выше стен, больше домов, страшнее смерти. Он еще не приблизился, но его подавляющая аура ощущалась за сотни метров. Один взмах огромной руки – и все ведьмы на стенах захрипели и рухнули, захлебываясь кровью. Ворота сломали, и ликующие захватчики ринулись в город.

По улицам с криками метались побежденные, не ожидая ни пощады, ни милосердия. Их было мало, но они все-таки были. А в белокаменном храме с тысячей ступеней на подъеме спорили три молодые женщины в длинных одеяниях и драгоценных украшениях из янтаря, нефрита и красной яшмы. Черная, как ночь, светлая, как день и теплая, как сама земля.

– Все кончено! Нужно улетать, пока он не накрыл нас своей магией! Мы не сможем бороться с богом! – светлую трясло от страха. Длинные янтарные серьги дрожали в ее ушах. Пелена распущенных волос, похожих на бледно-золотой шелк, нервно расчесывалась и закручивалась тонкими пальцами.

– Надо же, как нас уважают. Позвали его на помощь. Мы вот Калунну не беспокоим по таким пустякам, – презрительно ответила темная. Ее черные волосы были собраны в сложную прическу и украшены алой яшмой. Такой же камень был в венце на бледном лбу.

– Это не смешно. Я звала ее снова и снова, но она нас не слышит! Уходим!

– А как же люди? Ведь не всех вывели через тайные ходы! Нам нужно еще немного времени! – ведьма с тремя тяжелыми каштановыми косами до пола заломила руки. Браслеты из нефрита, украшавшие запястья, стукнулись друг о друга.

– Все и не спасутся. А нас догонят и убьют. Не сейчас, так через месяц, два, три. К чему затягивать агонию? – равнодушно спросила темная.