Учёный из Вааны. Часть 3: Вне закона

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

После первого разговора гоблинга Боба и гнома Вострика о существующем в их части обычае – через особое испытание досрочно переопределять некоторых «горшков» в «старшие горшки» – Боб ещё несколько раз просил Вострика отказаться от участия в этом, забыть о преступной затее – самовольно покидать часть, но гном каждый раз отмахивался, и даже посмеивался, что, мол, если гоблинг до сих пор «за папины штаны держится», значит, не вырос ещё – других учить. Очень уж Вострику хотелось не упустить такой, по его мнению, лёгкий способ отделаться от грязных работ и других «прелестей жизни горшка».

–    Я же не на день в самоволку ухожу, – удостоил он Боба кратким объяснением. – Всего час какой-то, пробежка до стрельбища и назад. И всё, не надо год мучиться, прощай стирка чужой формы, пинки под зад, тряпки со швабрами в чужую смену и всё такое!

–    Нас же не заставляют зубными щётками унитазы выдраивать, – заметил Боб, – как бывает в других частях. А это можно и потерпеть.

–    Вот и терпи, терпило! – бросил Вострик. – А вместо тебя Тощий пойдёт. Вот он – мужик!

Вся рота была предупреждена Востриком (естественно, втайне от командования), что в одну из нескольких ночей после присяги –  когда именно, сказано не было – он, Свикл и Комарл, по прозвищу Тощий, будут выполнять важное задание. Поэтому если кто-то проснётся и увидит, как они встают с коек и одеваются, то должен лежать тихо и вопросов не задавать. Какое именно задание, он не уточнял и не уточнял, от кого оно, так как, по условию, о причастности к этому «стариков» должен был знать как можно меньший круг лиц. В их роте это были трое избранных и Боб, с которого также взяли слово молчать. О чести же перехода в «старшие горшки» трое солдат должны были рассказать своим товарищам уже после прохождения испытания; при этом «старики» только утверждали их новое положение, но свою причастность к каким-либо противоуставным действиям троицы для безопасности ни с кем посторонним не обсуждали.

Знание того, что должно было произойти, не давало Бобу покоя. Нет, конечно, он не сожалел, что отказался принять в этом участие, сознательный гоблинг беспокоился за своих товарищей. Он всё не мог отделаться от мысли, что они совершают большую ошибку, идут против порядка «Стального Щита», поддерживают странный и недостойный солдата обычай. А если им всё удастся – они в будущем передадут этот обычай другим новобранцам, подтолкнув и их на неверный путь. Вообще, надо сказать, Боб считал, что преступление не потому нельзя совершать, что за него может последовать наказание, а потому, что это нарушение правил, отработанных обществом для безопасного и удобного существования, и ещё – это неуважение к тем, кто, быть может, дорого поплатился, прежде чем эти правила были созданы. А ведь «Стальной Щит» является одной из важнейших, если не самой важной структурой державы, и от его правильной работы зависят безопасность и процветание всех Объединённых Уделов Вааны! Хотя эти мысли были сложны для него, Бобу всё же удалось их выстроить, вместе с тем гоблинг, не без огорчения, убедился, что его товарищам это не под силу. Они видели толк лишь в сиюминутной личной выгоде и удобствах, другое их не интересовало. «Безмозглая детвора!» – с горечью думал Боб; но он обещал молчать и молчал.

Тяготясь всем этим, он даже плохо спал в первую ночь после дня присяги.

И вот приближалась вторая.

Огласили отбой, но Боб, одолеваемый тысячей мыслей, снова не мог сомкнуть глаз. Тем более что спать ему было вообще неудобно. Из-за размеров гоблинга обычная солдатская койка ему не подходила; так их пришлось сдвинуть пару, чтобы он располагался на получившемся ложе по диагонали. Это кое-как спасало положение. Но из-за того что сетки под его весом прогибались больше обычного, место стыка коек постоянно давило ему в зад, а если он лежал на боку, то – в таз, и это не способствовало крепкому сну.

Гоблинг пролежал часа два, глядя в потолок. Потом его всё же стала одолевать дрёма, и он погрузился в тревожный сон. Боб не знал, сколько проспал так, но вдруг его разбудил навязчивый шорох и возбуждённое перешёптывание. Боб открыл глаза и повернул голову: в тусклом свете, струящемся из окна, он сразу различил очертания троих, которые, похоже, как раз заканчивали одеваться.

У гоблинга сразу же остатки сна как рукой сняло. Сердце заколотилось, спёрло дыхание. Ему даже не надо было приглядываться, кто эти трое, он знал и так. Значит, всё должно произойти этой ночью.

Боб лежал и не мог понять, что ему делать. Разум требовал немедленно прекратить это безобразие, снова попытаться вразумить своих несознательных товарищей, а если уговоры не помогут, то прибегнуть к крайней мере – пойти и доложить обо всём дежурному части, пускай он уже сам решает, что делать с нарушителями. Но чувству ответственности противостояли другие чувства. Во-первых, ему было жаль своих товарищей, ведь они могут понести строгое наказание, а так, глядишь, всё ещё и обойдётся; во-вторых, сдать их командованию – означало навсегда стать ненавидимым, презираемым ими и «стариками», чего Боб, конечно же, боялся. Но самым сильным всё-таки было чувство ответственности за данное обещание. Отец Боба с детства прививал ему сознание того, что нет в жизни ничего, дороже данного слова. Конечно, в первую очередь, это была подготовка к серьёзному восприятию военной присяги; но разве может быть одно обещание настоящим, а другое – нет? Боб понимал так: если ты однажды не сдержишь данное слово, значит, общество уже никогда и ни в чём не сможет на тебя полагаться, ты станешь бесполезен в важных делах, а если ты бесполезен, значит, ты – никто и вообще не имеешь права существовать!