Учись любить меня

Глава 9: Сквозь стекло и тишину

Кофейня встретила её теплом — и безразличием.

Запах ванили, корицы и жженого эспрессо висел в воздухе, будто застрявший между утренним уютом и вечерней усталостью. Гул голосов был ровным, ни к чему не обязывающим, словно никто не подозревал, что в одном из углов сидит человек, в котором трещит мир.

Лив скользнула к столику у окна, словно в танце без сил. Присела, как человек, добравшийся до берега после кораблекрушения, но земля под ногами всё ещё раскачивалась — зыбкая, недостоверная. Она обняла себя руками, как будто только так можно было удержать себя от распада.

В пальцах — картонный стакан. Её любимый карамельный латте. Когда-то. Когда она ещё была собой.

Она сделала глоток — и вкус оказался… предательским. Не горьким. Нет. Хуже. Фальшивым. Как поддельная улыбка. Как чужой голос в телефоне, который слишком похож на любимый. Карамель оказалась слишком сладкой — будто старалась закричать: «Всё хорошо!» — но сама в это не верила.

Этот вкус раньше был якорем. Напоминанием о себе. О том, кто она есть. А теперь — стал напоминанием о том, как легко то, что ты любишь, может стать невыносимым.

Она отставила стакан. Ладони остались липкими. Или это был сахар, или — её злость, растекающаяся по коже, как расплавленный воск.

Мысли метались, как мотыльки, обжигаясь о лампы. Каждая — новая боль. Каждая — вопрос без ответа.

«Они все шептались за спиной. Смотрели на меня, делали вид, что верят… и ждали, когда я окончательно сломаюсь.»

Даже Кейт. Даже Элизабет. Их голоса стали тише. Их взгляды — настороженнее. А главное — в них появилось то, чего Лив не могла простить.

Сомнение.

«А Крис?..»

Её грудь сжалась. Внутри будто вылился кипяток.

Перед глазами всплыл поцелуй. Его плечи. Руки. Но не на ней. На Вики. На той, которую он «давно забыл».

И что тогда значила вся их история? Все вечера, вся нежность, его пальцы на её затылке, его голос, когда он говорил: «Я рядом».

Игра. Дурацкий спор. Пари.

А она? Она всерьёз. Как последняя идиотка. Думала, что… что? Что любовь вытеснит подделку? Что настоящие чувства могут вырасти даже на лжи?

Он играл. Врал. Притворялся.

Может, впрочем… она сама себя обманула. А Крис просто следовал правила их игры.

Пальцы снова сжали стакан. Он хрустнул. В этом звуке было что-то утешительное. Что-то реальное.

«А если это правда? Если я… больна?»

Она вспомнила душ. Библиотеку. Вспомнила, как бежала. Как кричала. А что, если кричала в пустоту? Все это происходило только у нее в голове? Что если все это действительно она?

«Может, сталкера нет. Может, он внутри меня. Может, я — это он.»

Слёзы подступили. Но не вышли. Они выжигали изнутри, как кислота.

Кто-то рядом хохотал. За соседним столиком кто-то обсуждал контрольную по истории. Кто-то жаловался на преподавателя.

В голове стоял хаос — не просто шум мыслей, а буря, слепая и безжалостная, как мартовский ветер. Каждая мысль — крик. Каждое воспоминание — заноза. Они не шли по цепочке, не складывались в логические выводы. Они метались, сталкивались, обрушивались друг на друга, как рой ос, загнанных под стекло.

Сталкер.

Он существует — это факт. Или... нет?

Кто-то из друзей?

Невозможно. Абсурд. Но как сталкер тогда знает то, что знали только они? Как он слышал? Он был с ней в комнате, когда она прокричала в стену: «Я ненавижу его». И ответил.

«Учись любить меня. Я с тобой до конца.»

Но кто был тогда комнате?

Кейт.

Джеймс.

Алекс.

Элизабет.

Крис.

И сама Лив.

Выбирать между друзьями и рассудком — всё равно что выбирать между безумием и предательством.

Она не знала, что страшнее.

«Если это один из них — я сломаюсь. Если это я — я уже сломалась.»

Сердце Лив колотилось не от страха — от паники, от внутреннего раздвоения. Каждая часть её пыталась вытеснить другую. Одна — кричала, что это бред. Друзья не могут. Не способны. Не предадут. Вторая — нашёптывала: «А если ты ошиблась? Ты же уже ошибалась…»

Может это… безумие?

Слово скользнуло по горлу, как лезвие. Холодное. Осторожное.

«А если я схожу с ума, и никто не заметил? Что, если я смеюсь с друзьями, а через час пишу себе же письма дрожащей рукой? Что, если я убеждаю себя, что это не я?»

Пальцы Лив дрожали. Они сами не верили телу, которому принадлежали. В груди — будто ком из колючей проволоки, каждая мысль — искра, поджигающая внутренности.

Слёзы подступили, но не пролились. Просто жгли изнутри, как расплавленный металл.

Она коснулась лбом стекла. Оно было прохладным. Чистым. Честным.

На стекле проступили следы её дыхания — почти как тень человека, которого больше нет.

Раньше здесь она писала статьи. Мечтала. Планировала. Верила, что сможет. Что её голос важен. Что её слова могут менять мир.

А теперь?

Всё, чего она хотела — это услышать правду. От кого угодно. От самой себя. Но в этом крике мыслей уже не было главного — доверия.

«Я не верю никому. Я не верю себе.»

И от этой простой фразы стало по-настоящему страшно.

Девушка в капюшоне, с пустыми глазами и разбитым сердцем. Девушка, которая сидит в кофейне, держась за последний тёплый предмет в этом мире — не потому что он приятный, а потому что он не оттолкнул.

Она уронила голову на руки. И тишина наконец опустилась в неё — тяжёлая, как одеяло, но впервые за много дней — не пугающая.

И она уснула.

Там, в углу. Среди чужих голосов, среди чашек, среди запахов, что когда-то были любимыми.

Уснула — не потому что стало легче.

А потому что больше не осталось сил падать в бездну.

***

Оливия проснулась от холода. Он закрался в каждую клетку, будто был не снаружи — внутри неё. Шея затекла, спина ныла, пальцы слиплись от засохшего сиропа на бумажном стакане, который она прижимала к груди, как будто в нём оставалась хоть капля тепла.