Учись любить меня

Глава 17: Кто я?

Гудок поезда стих, растворившись в ночи, как последний крик перед тишиной. На обочине — четверо. Молча. Как выжившие после кораблекрушения, выброшенные судьбой на берег чужой реальности. Всё внутри гудело, дрожало, отзывалось в мышцах болью и в сердце — пустотой.

Крис обнимал Лив за плечи, крепко, до онемения пальцев, будто она могла исчезнуть в следующий миг, как сон. Элизабет сидела на коленях, обняв себя, как будто только собственные руки могли удержать её от распада. Её взгляд был стеклянным, застывшим — как у человека, которого вытащили из бездны, но забыли вернуть душу.

И тогда — вой. Сирены рассекли тьму, как нож. Красно-синие вспышки заиграли на мокром асфальте. Одна машина. Вторая. Люди в форме высыпали наружу — фонари, рации, короткие команды.

— Всем оставаться на месте! — голос офицера прозвучал чётко, но без угрозы. — Кто нуждается в медицинской помощи?

— Они... — Крис кивнул в сторону девушек, голос сломался. — Их похитили. Мы их нашли.

Полицейские уже бросились к Элизабет. Медик опустился на одно колено, заговорил с ней негромко, спокойно. Женщина-офицер бережно накинула одеяло ей на плечи.

— Всё хорошо, — сказала она тихо. — Вы в безопасности. Все уже позади.

Джеймс стоял чуть в стороне. Его руки были глубоко в карманах, взгляд блуждал, не находя опоры. Он вглядывался в рельсы, в искажённую груду металла, в мокрую землю, где всё это произошло. Он пытался понять — было ли это на самом деле, или они просто провалились в кошмар, из которого не удаётся проснуться.

— Ваши имена? — подошёл офицер с блокнотом.

Голоса зазвучали вразнобой: Крис, Лив, Джеймс. Вопросы сыпались один за другим: когда всё началось, как нашли, почему не сообщили раньше, кто ещё может быть в опасности. Слова путались, срывались, но они отвечали — так, как могли. На пределе.

Офицеры переглянулись. Один кивнул. Пообещали немедленно отправить патруль в кампус и задержать Мелиссу. Крис убедил их: допрос — завтра. Сегодня — только тишина. Только выжить.

Он протянул руку. Лив вложила свою — дрожащую, влажную, живую. Джеймс поднял Элизабет. Она опиралась на него всем телом, будто заново училась дышать.

Они медленно пошли к машинам. Шли, будто возвращались с войны — с чужими глазами, с порванными крыльями, по гравию, который нестерпимо хрустел под ногами.

Позади них — темнота.

Впереди — свет мигалок, человеческие голоса и дорога домой.

***

Свет фар вырезал из темноты лоскуты реальности: мокрый гравий, поблёкшие деревья у дороги, мерцающий край леса. В салоне потрескивала рация, отрывисто, будто дыхание самой ночи. Всё остальное — тишина. Та, что наступает только после выстрела.

Лив сидела рядом с Крисом на заднем сиденье, словно чужая в собственном теле. Она смотрела в окно, не мигая, как будто взглядом пыталась доказать, что всё по-настоящему. Что она — жива. Что кошмар не начнётся заново, если она моргнёт.

Крис обнимал её за плечи. Напряжение в его теле было почти физически ощутимо — как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

— Спасибо, — прошептала Лив. Голос сорвался, с трудом пробившись сквозь онемение. — Если бы вы опоздали хотя бы на секунду…

— Мы бы не опоздали, — ответил он тихо. Так, как говорят о самом важном. — Я бы не посмел.

Она кивнула. Слёзы подступили к глазам — медленные, тяжёлые — но не пролились. Внутри всё было выжжено, как поле после пожара. Её горе не имело формы. Только тишину.

— Она… — Лив сглотнула. Слова будто рассыпались, как битое стекло. — Она взяла Элизабет… потому что та всё видела. Потому что могла рассказать. Всё выглядело бы… как несчастный случай. Я — сумасшедшая. Похитила подругу. На переезде нас сбил поезд. И никто бы не узнал, что это было…

— …похищение, — закончил Крис. Голос хриплый, срывающийся. — Что это сделала Мелисса. Что она — сумасшедшая.

— Да… — Лив выдохнула, впервые за ночь по-настоящему. Глубоко. Ранено. — Но если теперь всё кончено… почему мне всё ещё страшно?

Он не стал отвечать. Просто переплёл из пальцы. Тихо. Медленно. Надёжно.

Просто был рядом.

И этого оказалось достаточно.

***

Свет синих мигалок медленно скользил по стеклу, отражался в зрачках Элизабет — как тревожный пульс. Она сидела, съежившись, плотно прижав руки к себе. Губы всё ещё не слушались. Тело ломило — от страха, от скованности. Будто мышцы забыли, как быть свободными.

Рядом сидел Джеймс. Тихо, почти бесшумно, словно опасался, что даже дыхание может её ранить. Он был рядом, но не слишком близко — уважая хрупкость момента, не касаясь её боли без разрешения. Не знал, что делать с собственными руками. Он был готов отдать всё — броситься вперёд, сражаться, умереть, если бы её не нашли. А теперь… просто сидел. Молчал. Потому что каждое слово казалось слишком громким для этой тишины.

— Всё в порядке, — прошептала она, почти беззвучно, и в этом «всё» не было ни крупицы правды.

Фраза повисла в воздухе и осыпалась, как пепел.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он, не как вопрос, а как признание.

Элизабет чуть повернула голову, но глаза её по-прежнему смотрели в темноту, за стекло, туда, где всё едва не кончилось. Веки были тяжёлыми, под ними скрывался страх, затаившийся, как тень за порогом.

— Я… — её голос был сухим, будто горло давно не чувствовало воды. — Я не думала, что выберусь. Я слышала поезд… и… Я правда подумала, что всё. Конец.

Он кивнул. Не утешая — просто проживая это вместе с ней. Как будто видел её последние секунды изнутри. Как будто они были и его тоже. Они и были.

Джеймс наклонился ближе, медленно, будто боялся нарушить хрупкий момент. Осторожно коснулся её плеча. Её кожа была ледяной даже через ткань.

— Я не знаю, как это правильно сказать, — прошептал он, — но когда мы ехали… если бы тебя там не было… если бы ты не дышала… — Он замолчал. Вдохнул. — Я бы не выдержал.

Она повернула голову, встретилась с ним взглядом. Внимательно, долго. Будто пыталась разглядеть, дышит ли он тем же воздухом. Верит ли в это, как и она.