Учительница и королевский трутень

1. Яблони на Марсе

От автора: роман о страсти человеческой бабоньки и инсектоида надо назвать как-то, а у меня в голове крутилась только лажа в лучших традициях и трендах ромфанта, вроде "(Не)ЧЛЕНистоногая любовь"))
Попозже добавилось: "ЧЛЕНистоногий дурман", "Хитиновая страсть", "Подкрылки любви", "Хелицеры страсти", чтоб читатель сразу проникался, что там какая-то дичь) А там сразу героиня Лариса Ивановна, учительница младших классов (привет тебе, незабвенное "Ларису Ивановну хачу")
Потом пришло "Лариса Ивановна и королевский трутень", "Ксеноморф и нимфа")))
Решила оставить "Учительница и королевский трутень".
А файл с текстом, если что, подписан был изначально "Дуроламповая история" (с мрачностью), и посвящаю я его Ольге Громыко, чья героиня вздыхала над восьмидесятитрёхтомным романом о любви прекрасного ксеноса из далёкой туманной галактики и человеческой девушки. Мне подумалось, что этот роман должен быть написан. Хотя бы в одном томе.

***

— Дорогая Лариса Ивановна, знаете ли, эти экскурсии в мир якобы кентавров и прочей древнегреческой чепухи мне кажутся растлением аутентичного самобытного народа. Все эти заповедники… чистая коммерция, чистый вред!

Ксения Никифоровна, в иллюминатор неодобрительно наблюдая, как «Союз-2223» выруливает на стартовую дорожку, давила лимонную дольку в стакане с чаем и одновременно размачивала в нём сушку.

— И кресла эти узкие! — она раздражённо загремела ложечкой, и жёсткие складки у рта застыли в гримасе отвращения.

— Да, кресла узковаты, — Лариса Ивановна похвалила себя, что перед отпуском сделала над собой усилие, скинула восемь килограммов и в кресло экономкласса влезала гораздо успешнее коллеги.

Но в остальном всё было хорошо. Стабилизаторы туристического межпланетного «Союза» позволяли не чувствовать никаких сотрясений даже при взлёте в стратосферу, только картинка за стеклом иллюминаторов менялась да уши слегка закладывало. От смены давления помогал чай с лимоном, и стюардессы разносили его по салону.

Ксения Никифоровна всё говорила, Лариса же отстранённо думала, опустив глаза: «Вот, лет через двадцать и я такая буду — толстая от сидячей работы, выгоревшая, всем недовольная… в частную школу, что ли, пойти? Так детки начальников всяких, может, ещё хуже, а уж родители… А как на нашей работе не выгореть? Это ж педагогом от Бога надо быть, да и детей беззаветно любить — тоже дар Божий. Впрочем, таких быстрее всего из этой сферы выкидывают… вон, где сейчас Елена Ивановна? Кажется, в цветочной лавке работает».

Хотелось заткнуть уши наушниками, но неудобно было старшей коллеги. К тому же злопамятность и самодурство Ксении Никифоровны хорошо были известны всему коллективу средней школы номер тридцать города Череповца, и приходилось кое-как прислушиваться

— И мы-то ведь с вами, милая, понимаем, что зарплата наша — тьфу! Доплаты да звания за конкурсы получаются, а что там с общим развитием деток будет, это уж родительская забота.

«Уж ты-то, грымза, хорошо понимаешь», — Лариса вздохнула, но вслух, понятно, ничего не сказала.

Ксения Никифоровна конкурсы всякие часто выигрывала, Учителя Года недавно взяла. Лариса же со своими второклашками в первый раз выиграла, и, как полагала, в последний: пока она шестерых из двадцати восьми натаскала петь, плясать и отвечать на вопросы, чтобы выиграть всероссийский конкурс «ПДД знай — по дороге не гуляй!», остальные в забросе совсем оказались. Неправильно это было. С точки зрения педагогики. Хоть не было в Ларисе Ивановне божественного горения, и детей она любила умеренно, а всё-таки жить дальше собиралась по-иному. Высказывать это Ксении Никифоровне не стала — та только обсмеяла бы.

Лариса потыкала ещё в лимон, повздыхала и решила, что у каждого своя правда, и нечего к пожившим людям со своей лезть. Что ж, значит, больше путёвки на экзотическую планету ей не дадут, а на зарплату учительницы путешествовать не выйдет, так что надо порадоваться и запомнить всё как следует.

***

Сначала-то запоминать было нечего: «Союз» межгалактическим только что звался, а на настоящий межгалактический круизный лайнер пересадка была на Марсе, в крупном космопорту.

Но, когда корабль вынырнул с теневой стороны планеты, экономкласс всё равно восхищённо прилип к иллюминаторам — цветение марсианских яблоневых садов считалось одним из самых прекрасных зрелищ в Солнечной системе. Заход был продуманным, отработанным — в динамиках зазвучало:

Жить и верить — это замечательно!

Перед нами небывалые пути.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести!

Лариса Ивановна, затаив дыхание, смотрела на красный цветущий океан, а стюардесса задушевно вещала про гениальное предвиденье поэта Долматовского, в честь которого был назван сорт яблонь, в промышленных масштабах культивировавшийся на Марсе, да про преимущества развитого социализма, благодаря которому Земля смогла в двадцать втором веке войти в Галактическое Содружество.

— Конечно, далеко бы мы на «Союзе» улетели, кабы не содружество это. Так бы и сидели в своей системе со своим социализмом, — желчный сухой шёпот Ксении Никифоровны впечатление почти не портил, но без него было бы лучше.

Шепоток был заглушён торжественным:

— Товарищи! Приветствую вас в межпланетном космопорту имени Юрия Алексеевича Гагарина! — корабль легко, не тряхнув, приземлился и покатил по дорожке мимо двухсотметровой статуи первого космонавта Земли.

Остановился — и салон взорвался аплодисментами, не унимавшимися, пока командир экипажа не вышел кланяться и благодарить.

Соскочив на ждущую внизу гравицапу и попрыгав весёлым дельфинчиком в волнах оранжевого псевдошёлка, гасящего колебания, Ксения Никифоровна, отдуваясь, сварливо сообщила:

— Хорошо в этот раз посадили, и аплодировали умеренно. Хорошо.

У Ларисы Ивановны опыта не было, она недоуменно спросила: