Удушье

Глава 1.

Замок больше не пах ладаном и сухой лавандой. Прошло три года со дня смерти королевы Марии, и этого времени хватило, чтобы вытравить из гранитных стен цитадели Мериальди любую память о ней. Теперь здесь пахло пережаренным на вертелах кабаньим жиром, пролитым кислым вином и дешевой пудрой, которую иностранные фрейлины обильно наносили на шеи, пытаясь скрыть пот после долгих танцев. Траурные черные флаги, три года обтрепывавшиеся на шквальном ветру Северной башни, поспешно сорвали и бросили в подвальные костры. На их место вывесили багряные и золотые полотнища. Король Джонатан Мериальди не желал больше спать в одиночестве на огромном ложе из тисового дерева. Для стареющего монарха смерть жены стала затянувшейся задержкой в делах, которую нужно было поскорее исправить новой, более молодой и плодовитой партией. Смотрины продолжались третью неделю, превращая цитадель в шумный улей, куда со всех концов континента съезжались кареты с претендентками, их амбициозными отцами и шлейфом прожорливой челяди.

Леон просыпался неохотно. К утру со стороны широкой, полноводной Селены, катившей свои мутные воды к морю, наползал густой туман. Он обволакивал подножия гранитных утесов, на которых кособочились деревянные дома Нижнего города, цеплялся за ржавые флюгеры купеческих складов и оседал ледяной росой на булыжниках центрального рынка. Здесь, на Рыночной площади, воздух всегда был тяжелым, плотным. В нем намертво переплелись запахи прогорклого сала, раздавленной ногами гнилой брюквы, мокрой конской шерсти и застарелого пота, который не вымывался из шерстяных рубах годами.

Марта, торговка птицей, с грохотом опустила на оплывший от сырости прилавок плетеную клетку. Внутри тоскливо заворочались серые гуси. Ее короткие, толстые пальцы ловко орудовали ножом, соскребая грязь с разделочной доски.

— Ты глянь, глянь, Гретта! — Марта вытерла ладонь об подол засаленного передника и ткнула локтем в бок свою соседку по ряду, торговавшую вяленой плотвой. — Опять покатили. Третья за утро. Сияет так, точно ее везут прямиком в райские кущи.

По крутому подъему, ведущему от Южных ворот к Верхнему городу, тяжело покачиваясь на кожаных рессорах, поднималась вычурная карета. Колеса, оббитые начищенной медью, со скрежетом врезались в уличную жижу, разбрызгивая во все стороны черные капли навоза. На дверце красовался золоченый герб с изображением оленя — знак какого-то захудалого графства с западных окраин. Из окна кареты выглядывало молодое лицо с густо напудренными щеками и высокой причекой, перевитой фальшивым жемчугом. Девица разглядывала серые, угрюмые стены Леона, не замечая, как у подножия ее кареты копошатся полуголые приютские дети, выковыривая из грязи обглоданные кости.

Гретта, сухая, желчная старуха, сплюнула под ноги прямо в лужу и презрительно хмыкнула.

— Ишь, вырядилась, дуреха. Думает, наш старый боров Джонатан на ее жемчуга позарится. Да он этих графинюшек за последние три седмицы уже с сотню перещупал. У него во дворец теперь не королевский совет, а племенной загон. Всех девок с округи согнали, скоро от их парфюмов у стражников в носах свербеть начнет.

— А то! — подхватила Марта, смачно хохоча. — Три года, считай, замок как склеп стоял. Покойница Мария — святая была женщина, упокой Бог ее душеньку, — как преставилась, так король будто сам в монахи записался. Ни пиров тебе, ни девок пьяных на столах. Всё молился, всё свечки жег в часовне, аж тошно смотреть было. А тут — на тебе! Проснулся старый кобель. Траур кончился, флаги черные с башен поснимали, и пошла потеха. Ему ж новую матку подавай, чтоб еще принцев наплодила, пока у самого корень не высох.

— Да куда ему еще принцев? — Гретта поправила грязный чепец. — Савелиан вон уже девок по кабакам тискает, вылитый отец в молодости — такой же наглый да сытый. А меньшой... Ох, тяжелый мальчишка. Вчера его конь через площадь шел, так парень ни на кого и взгляда не поднял. Белый весь, как мел, глаза как стекляшки ледяные. На мать свою похож, Марию. Тот же взгляд, будто он нас всех за червей земных держит. Не жилец он с таким характером при дворе, попомни мое слово. Савелиан его сожрет и не поморщится, когда старик преставится.

— Ой, да ладно тебе, старая, каркать! — Марта махнула рукой на проезжающую карету, которая наконец скрылась за тяжелыми коваными воротами Верхнего города. — Нам-то что с тех принцев? Был бы хлеб дешевле да налог на соль не поднимали. А вельможи пускай хоть передушат друг друга в своих шелках. Слыхала, вчера на кухню замковую тридцать бочек анжуйского завезли? Тридцать! Это ж сколько они там жрать и пить собираются?

У них там, говорят, даже шут новый завелся — мальчишка чернявый, наглый, как привокзальный воришка, а король ему чуть ли не с собственной тарелки лучшие куски сует. Весь двор с него млеет.

— Шут — он и есть шут, — буркнула Гретта, принимаясь перебирать скользкую рыбу. — Сегодня ты у короля под боком пляшешь, а завтра он с похмелья велит тебе башку отрубить, чтоб бубенцами не гремел. В этом Леоне только так: сегодня в шелках, завтра — в канаве.
Марта резко ударила лезвием о доску и голова гуся отскочила только так, скатившись с лавки и полетев к ногам прохожих.

Город вокруг них продолжал жить своей привычной, грубой и крикливой жизнью. Мальчишки-разносчики с лотками, полными горячих пирожков с ливером, лавировали между копытами лошадей. Возле трактира «Хромой гусь» двое грузчиков с криками сгружали тяжелые дубовые бочки, и из-под их сапог летели комья жирной грязи. Жизнь простого люда была простой и жестокой: проснуться до рассвета, продать товар, не попасться под горячую руку стражникам, заработать пару медных монет и пропить их вечером в темном углу, слушая, как в вышине, над их головами, на неприступных скалах шумит и празднует замок Мериальди. Там, наверху, вершилась другая история, но пахла она точно так же — кровью, амбициями и страхом перед неизбежной зимой.

В самом замке Мериальди туман казался не серым, а серебряным. Он проникал сквозь узкие бойницы высоких галерей, ложился скользкой пленкой на полированный паркет и заставлял пламя факелов испуганно дрожать, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Совсем юный принц Киллиан Мериальди шел по Восточной галерее медленно, почти бесшумно. Его шаги не были слышны — мягкие туфли из тончайшей замши лавандового оттенка едва касались камня. Киллиан ненавидел этот день. Он ненавидел его еще до того, как солнце успело пробиться сквозь плотные осенние тучи.