Угхуул -Нарак 2 дорога с Богом

глава 1

Глава 1.

Трое, сидя на холме, глядели, как горит город. Город горел с аппетитом: взрывались склады, доносились вопли людей и грохот колокольного набата. Периодически всполохи пламени рвались вверх, а крики принимали какой-то инфернальный характер. Горел не какой-то захолустный городишко купцов или богадельня — горел Город Всех Богов.

Удобно устроившись на высоком всхолмье, Сын Тьмы, сложив кисти рук на коленях, тёмными глазами глядел, казалось, сквозь горящий город у своих ног. Вампир и зомби бились об заклад, когда рванут запасы бренди в трактире. Оглушительный хлопок и шар пламени над правой оконечностью города возвестили, что статическое равновесие спора приобрело диссонанс в сторону победителя. Зазвенели монеты, переходя из рук в руки, раздался шум горячего спора и, по-видимому, подзатыльник. Потом всё стихло.

Из города навстречу троим свидетелям огненной вакханалии приближался всадник на взмыленном верблюде. Прижатая к седлу фигурка яростно распространяла вокруг себя чад и дымок. Опалённое лицо всадника, вытаращенные в ужасе глаза «корабля пустыни», который неожиданно резво перебирал ногами, — всё говорило о неординарности ситуации. В тридцати шагах от троицы всадник сполз с верблюда и побежал к ним. В десяти шагах замедлил ход и рухнул без сил в пяти шагах от Сына Тьмы.

Скребя пальцами по песку, на котором рос чапараль или карликовая сосна, молодой парень с гривной на шее и обручем на опалённых волосах (а это был именно он — распорядитель Города Богов) полз вперёд, не обращая внимания на то, как вязнут его движения, будто в плотном киселе.

— Как? Скажи мне, как?! В Городе Всех Богов, где власть моя абсолютна, а слово моё не мог оспорить никто, случился пожар и бунт! Как это возможно?!

— В вашем городе толпились служители богов и паства, но ни разу в ваш град не сходил бог во плоти. Я — первый глава официально заявленной религии, её цель и сокровенный смысл, который посетил ваш городок. Да, мои слуги и первоапостолы несколько эксцентричны…

— Эксцентричны?! Ваш так называемый слуга ворвался в Дом Скорби Долгого Агуна и изнасиловал там всех жриц! Потом ваш другой слуга оторвал голову святому ламе и, подкидывая её вверх, предложил всем сыграть в какой-то непонятный футбол этой самой головой! Потом оба они ворвались в трактир Святых Свидетелей и, перепугав посетителей, выпили всё пойло, которое смогли найти! А потом, по непонятной мне причине, город запылал сразу с четырёх сторон! Город простоял четыре тысячи лет, собирая в себе мудрость перекрёстка миров! Более пяти тысяч религий нашли приют в наших стенах, а вы растоптали это всё за два дня! КАК?!

Поймав взгляд хозяина и не увидев там ничего, что могло бы его остановить, Виталик взял парня за шиворот и, подняв его над землёй на добрых полметра, визгливо передразнил:

— Чьих будете?

А потом, откинув его на метров пять вперёд, скомандовал вампиру:

— Фас!

— Я тебе не собака какая-то! — обиженно взвизгнул Нав и засеменил вслед за распорядителем Города Всех Богов.

Утробное чавканье, предсмертные всхлипы и хруст ломаемых костей ознаменовали конец трапезы Божественной Тени.

Вопли в городе внезапно стихли. Раздавался лишь треск пламени и завывание ветра.

— Верблюда не трогай! Не трогай, скотина, я сказал! — орал Виталик на Нава, захомутавшего обезумевшего от страха «корабля пустыни».

Тот гордо пришпорил здоровенного мехари (порода одногорбого верблюда) и, описав круг около Сына Тьмы, слез с него. Верблюд съехал вниз, видимо, в глубокий обморок.

— Пошли, — сухо проскрипел голос Сына Тьмы. — Здесь нам больше делать нечего.

Длинная дорога среди чапараля и сухих колючек привела спутников на широкий тракт — дорогу, вымощенную серо-красным кирпичом.

Два солнца бесконечного мира зависли в зените и нещадно пекли головы трём спутникам, молча бредущим по дороге.

— Хозяин, можно я спою? — спросил Виталик.

Сын Тьмы смерил его тяжёлым взглядом и кивнул.

Песня не полилась, не пошла — а именно заскрипела, как несмазанная тележная ось:

Эх, дорога, да звенят кандалы,

Ветер стонет под окном.

Месяц бледный светит с вышины,

А мне снова не до сна.

Вёрсты каторжные, да пути-пути,

Кто их мерил — тот не забудет.

Крепки решётки, да ночи долги,

Только воля сердце будит.

Конвой строгий, да шаги тяжелы,

Снег заметает след.

Где-то там, за синей далью,

Ждёт последний мой рассвет.

Вёрсты каторжные, да пути-пути,

Кто их мерил — тот не забудет.

Крепки решётки, да ночи долги,

Только воля сердце будит.

Кто-то песню затянет в ночи,

Кто-то вспомнит дом.

А мне снова шагать в цепях,

Под надзором, под ружьём.

Вёрсты каторжные… Да пути-пути…

Кто их мерил — тот не забудет…

Крепки решётки… Да ночи долги…

Только воля… сердце будит…

(Примечание автора: оригинальная песня русских каторжников, идущих по этапу.)

— Не слабо ты звенишь потихому! — восторженно прошептал Нав. — А погремуха у тебя какая была?

— Виталян-бритва!

— Тихо, блатные вы мои пострадальцы, — проговорил Угхуул Нарак. — Что это сбоку?

На дороге перед ними нарисовался Т-образный крест с распятым на нем пересохшим трупом непонятного существа — явно без его согласия. Тело обладало мускулистой, некогда мощной грудью (о чём говорили плотные, несмотря на мумификацию, мышцы), широким размахом плеч. Смущала, однако, голова: вытаращенные, сморщенные, как изюм, глаза и огромный, как у тукана, клюв на пол-лица. Из клюва виднелись внушительные клыки.

Раскинутые в стороны руки имели перепонки, наподобие плаща или крыльев, которые метались, как обрывки ткани. Сухая, терпкая вонь почему-то смешивалась с сильным запахом ванили.