Угхуул -Нарак 2 дорога с Богом

глава 4

Глава 4

Прихлебывая грибное вино (надо сказать, совсем недурное), Сын Тьмы глядел, как его слуги разделывают — в прямом смысле — тело Богини Обольщения. Причем в уме Сына Тьмы промелькнуло, что он даже не успел узнать имена этих двух существ, как их жизни трагически оборвались.

— Владыка, ты что больше любишь — мясо или рыбу? Шашлык или сашими? — это упырь, перемазанный кровью, что-то делал с потрохами Богини Обольщения.

— Хозяин, мне откуда для вас отрезать — с бабьей части спины или с рыбьей жопы? — это уже Виталик.

— ААААА! Не троньте ее! Я упокою ее останки в величественном саркофаге из оникса! — вопил Граф, но слуги Сына Тьмы не останавливались ни на секунду.

— В теле ее, на грани перехода, я чувствую искру жизни. Ты обманываешь нас словами про саркофаг! Как только мы покинем это место, ты возродишь ее, и с еще большей ненавистью она станет поджидать следующих жертв. А вот после ритуального каннибализма, как бы отвратителен он ни был, мои слуги сожрут не только тело, но и посмертие демона. Все пойдет в топку их безудержных тел и искр душ, — Сын Тьмы обошел гастрономическую вакханалию, творимую прямо на полу зала.

— То, что кажется тебе извращением и грехом, преступлением против морали и порядка мироздания, — ничто иное, как обычная тактическая целесообразность. Чешуя твоей дочери во тьме настолько крепка, что Виталик не смог бы разрубить ее топором. И единственное уязвимое место — это рот. Вот туда и сразил ее мой верный раб, мой Нав, с его безудержной похотью. Даже режут они ее тело, начиная с пасти, и то только обсидиановым ножом. Знай это, создавая следующее дитя обольщения — с меньшим количеством отверстий.

Гулкий набат колокола, который все услышали средним ухом, но не внешним слухом, потряс все мироздание до самых его корней. Кусок рыбьего мяса с хвоста Богини Похоти замер, не донесенный до рта Нава.

— ПОКАЙТЕСЬ, ГРЕШНЫЕ ДЕТИ ЗАБЛУДШИХ МИРОВ! — голос раздавался сразу отовсюду и производил впечатление свинцовых глыб, падающих на лед.

— ПОКАЙТЕСЬ…

— Хорош орать, покажись уже, — прохрипел Виталик и перехватил топор поудобнее.

Прямо сквозь стену, аки бесплотный дух, в зал въехал маленький горбун со сморщенным лицом коричневого цвета, в красной сутане и высоченной золотой с белым тиаре, венчающей ее черным опалом размером с хороший кулак. Въехал в прямом смысле — на огромной черной горилле с золотым ошейником и черным седлом. Горилла величественно переступала, опираясь на костяшки пальцев, бугрящихся лентами мышц лап. В сморщенных лапках горбун в тиаре держал ослепительно черный посох со свитым в улитку навершием в правой и золоченое стрекало погонщика в левой. Глаза горбуна горели неистовой силой. У гориллы, кстати (как позже заметил Виталик), наряженной в черные стринги, глаза были потухшие и какие-то невнятные.

— ПОКАЙТЕСЬ, НЕЧИСТЫЕ УБЛЮДКИ ГРЯЗНЫХ МАТЕРЕЙ!

— Вот за мать ты счас ответишь по полной, — грозно проворчал Виталик, но его остановила рука Сына Тьмы, которую тот положил ему на плечо. — Прости, мой верный друг, эта добыча — моя. Тебе он просто не по зубам.

— О даааа! Узрите мощь Черного Понтифика Тьмы, узрите власть причащенного в Храме Червя!» – с губ графа клочьями летела серая пена, а глаза его закатились под лоб. Он бился в судорогах, и пара штырей, державших его, начала выползать.

– Виталя, приколоти бурундучка к дуплу покрепче, а то он в лес уйти может, – усмехнулся Сын Тьмы и широко улыбнулся. – Наконец-то противник по силам, а то я уже устал лупцевать детишек да слабаков.

Широко раскинув руки, Угхуул Нарак медленно – каждый шаг в четыре пальца – стал наступать на понтифика. За его спиной, с черным одеянием на плечах, начали меркнуть и тлеть каким-то слабым серым пламенем все факелы зала. Кажется, волна цунами встала за спиной Сына Тьмы, и многоголосый, тлеющий на границе сознания присутствующих хор мрачных голосов затянул унылую литанию – призыв смерти. Смерти окончательной и справедливой. Смерти, улучшающей мир и очищающей судьбы. Смерти, ведущей за руку порядок.

Граф перестал придуриваться и, умолкнув, широко вытаращил глаза. Подоспевший Виталик бухнул по каждому дрыну обухом и загнал их на место. Наклонившись к уху владыки Темного Двора, зомби довольно прошептал:

– Щас пахан наш твоего щуренка на кукан поставит, и дальше пойдем за храм червя базар вести. Не выделывался бы ты, папаша, и глядишь – жил бы в избенке своей припеваючи. А вот нет – грозишь, мол, щас познаете да распознаете.

В центре зала события развивались совсем не по тому сценарию, который ожидали все зрители.

Коричневорожий карлик внезапно съёжился, закатил глаза и отвалился от спины гориллы, как перевязанная суровой ниткой бородавка, усохнув, отваливается от тела. Лицо ездового зверя внезапно утратило зверино-дебильное выражение, и, сев на корявые задние лапы, зверь выпрямился и ощерился крепкими желтыми зубами в недоброй ухмылке. В серых глазах его мерцал немалый ум.

– Не купился ты на мою игру в черного папу верхом на тупом звере? – обратился он к Сыну Тьмы.

– Нет, не купился. Я вижу, где сам ворот, а где тот, кто его крутит.

Сложив могучие передние лапы в жесте приветствия бойца – один кулак сомкнут, вторая ладонь широко раскрыта и уперта в кулак – горилла наклонила гривастую голову и полным достоинства голосом проговорила:

– Приветствую тебя, брат. Если я причиню тебе боль, то сделаю это с искренним сожалением.

– Какое сожаление? Какое приветствие?! – завопил граф, ерзая на своем полутроне. – Последнего, бросившего тебе вызов, ты развоплотил, предварительно высосав его душу и надругавшись над плотью!

– Мннюююу, надругавшись? – искренне заинтересовался Нав и присмотрелся к черным стрингам зверюги. – Ну-ну...