Угхуул -Нарак 2 дорога с Богом

Глава 7

Глава 7.

Остров Хонсю (本州), 1456 год по летоисчислению варваров, поклоняющихся деревянному кресту.

Лестница – конца и начала нет. Щербатые ступени бьют по стопам, обутым в рваные плетушки из рисовой соломы. Каждая ступень – в шесть пальцев высотой. Трава проросла сквозь все камни и торчит пучками, как на подбородке пьяницы, который забывает бриться и только и делает, что чешет свое лицо поутру.

Лестница бесконечна. Старшие ученики болтают, что число ступеней для каждого свое и зависит от личной кармы и сегодняшних прегрешений ученика. Кава сбивался каждый раз – то на седьмой, то на восьмой сотне. Дальше считать не имело смысла, и тело, и дух впадали в странный транс: убьют – не убьют, покормят – не покормят – все едино. Только тяжесть неструганого коромысла на плечах и боль в натруженной спине. На коромысле – две бадьи с водой, и тащить надо до самого верха, где ждет ненавистный тюнин, который влепит смачную оплеуху и завопит:

— Гаман! (японск. Терпение!)

Дальше – опорожнение бадей в купель, или чан для мытья плошек, или просто на землю, и быстрый спуск вниз. Далее – бегом до ручья, где ждет короткая схватка с другим учеником, не пускающим к полукруглому, вымытому водой ключу бочажку в утоптанной глине. Победитель может глотнуть два раза из ручья, проигравший тащит бадьи вверх по лестнице.

Тюнин на закате не устает повторять: испытание кончится, когда тебе станет все равно, проиграл ты или нет, или когда ты убьешь противника у ручья.

Лестница закончилась. Серая ряса младшего наставника реет по ветру. Натруженные плечи ноют, но показывать, что ты устал, нельзя – тогда побои будут сильнее и объемнее. Но наставник не спешит влепить тебе поперек лица клеймо победителя схватки внизу, у ручья. Он смотрит куда-то в сторону и трясется – мелко и как-то по-ненаставнически.

Бросив бадьи, ты привычно встаешь на колени и смотришь в землю. Раболепствовать и склонять голову ниже тоже нельзя – за это бьют совсем непереносимо: прямо в живот, а потом по голове. Старший наставник не устает повторять, что рабы и забитые ему не нужны.

Осмелившись взглянуть туда, куда глядит тюнин, Кава увидел трех человек, стоящих на пригорке и глядящих на тянущиеся вдоль хребта холма здания школы Гекко Рю Нинпо – места, где он встречает уже вторую весну.

Троица выглядела знатно – так выглядят циркачи, пришедшие в поселение после голодной весны и пытающиеся своими фокусами и ужимками выманить у селян хоть чашку риса. Но…

Старикан в серой хламиде, покрывающей все тело, и стоящий с краю (ближе всего к тюнину, дежурившему сегодня у лестницы) – больно серая у него была кожа, и по-недоброму сверкали огромные, в пол-лица, глазищи. Тонкогубый рот был капризно сжат в тонкую линию, а руки он прятал в рукавах своего одеяния. Тонкое чутье, уже проклюнувшееся в душе Кавы, говорило, что старикан вооружен и просто неимоверно опасен.

С другой стороны – голый по пояс, в драных штанах, неимоверно жилистый и прочный на вид (как ремень из сыромятной кожи – хоть бей, хоть рви – хрен тебе не порвешь) – стоял тщедушный, но не менее опасный мужик с лысой макушкой и топором, который он держал на плече.

— Лесорубы так не ходят, – понял вдруг младший ученик и замер, стараясь дышать пореже.

Так носят оружие, которое давно стало частью тела – как рука или нога: лихо и не замечая его груза и габаритов. Легко отбрасывая в сторону, чтобы поесть или полюбить женщину, и так же легко пускаемое в дело, чтобы нарубить непокорных на ломти.

Лицо неизвестного с топором окутывал туман или какая-то дымка, и временами казалось, что изо лба прорастает вверх острый рог. Потом невольный зритель смаргивал – и, прости, Амитаба, какой рог у такого почтенного путника… Но.

Третьим был невысокий мужчина в черной рясе, подпоясанной цепью, и взгляд его прищуренных глаз давил и выворачивал наизнанку. Именно на его взгляде и корчился, как бабочка на шиле натуралиста, сегодняшний младший наставник.

Кава счел более уместным не просто склонить голову, а пасть ниц и упереться лбом в землю, принимая позу покорности, которую он хорошо выучил, будучи крестьянином (или, как брезгливо говорили другие ученики – землежором).

— Повторяю для тупых, – лениво проговорил мужик с топором, – старшего позови. Вроде его Такуми Гокай кличут.

Тюнин замер и, рефлекторно подергивая руками, молчал.

— Владыка, можно я перекушу? – включился в беседу дед в хламиде. – Парняга сочный, как персик, полнокровный – сразу видно, что земля богатая, а люди непуганые.

Лицо мужчины в черном одеянии поморщилось, и дед в рясе сник:

— Ладно, ладно, стою молча. Клыки втянул, когти не распускаю.

Со стороны поселения уже мчались (совсем не по чину быстро) трое старших учеников во главе с самим Такуми Гокаем – легендарным главным наставником и основателем школы, которого ученики вроде Кавы видели совсем редко.

Подбежав к троице неизвестных, Такуми пытливо впился в лица пришедших своим фирменным взглядом укуренной гадюки – и вдруг его глаза широко распахнулись, а лицо посерело. Он смотрел на главного в этой троице.

Выкинув кисти рук из рукавов кимоно, он медленно поднял их вверх и постепенно – как ломаемая лучина или как оседающий под разливом холм – опустился на колени и прижался лбом к земле.

Трое старших учеников просто повалились наземь, как колосья под серпом жнеца.

— Встань, учитель. Негоже тебе землю мести, – проговорил тот, кто стоял в центре, и чьих глаз (как ни старался) так и не смог разглядеть ни Кава, ни тюнин, стоявший на верху лестницы.

— Приветствую правую руку Серпа Тьмы, – глухо проговорил Такуми и приподнял голову ровно на четыре пальца – как перед императором. – Что привело великого и его свиту в дом недостойных, туда, где лишь грязь и грусть, где нет отдыха взгляду и простора душе просвещенного?