Угхуул -Нарак 2 дорога с Богом

Глава 8

Глава 8.

Жаркие и влажные – это всё, что можно сказать о джунглях, окружающих Теночитлан. Именно так – жаркие и влажные. Лес голосил как оглашенный: орали попугаи, свистели и шипели какие-то гады уровнем ближе к земле, стрекотали насекомые, периодически раздавался цикличный вой-припев от очередной обезьяны, иногда доносились далёкие раскаты рева леопарда, неудачно ведущего охоту и орущего от разочарования. На всё это ложилось влажное хлюпанье в самом низу и давящее на уши ощущение безмолвной работы миллиардов тонн хлорофилла. Всё это плотной стеной окружало путника, залезало в уши, в голову, за шиворот, и спустя всего несколько часов в этом аду хотелось содрать с себя кожу и с наслаждением почесать все места сразу.

С севера, к окраине Теночитлана, покрытой маисовыми полями, из джунглей приближалась волна оглушительной тишины. Всё в лесу замирало и боялось пошевелиться. Примерно на милю шириной шёл участок, как будто накрытый водолазным колоколом – всё живое выдавливалось из него и в панике разбегалось окрест. Спешили наутек обезьяны, попугаи, стрекоча, улетали, как маленькие громкие пули, насекомые; ворча уходили хищники покрупнее – кто порыкивая в усы, а кто похрюкивая в клыки. Всё бежало. Всё – кроме змей. Пёстрые ленты и серые тяжи, сверкающие, как гелиограф, стрелки и антрацитово-чёрные плотные веретена, тугие прямые и вертлявые тонкие – все они ползли к центру колокола тишины и, выйдя на один им ведомый путь-вектор, замирали, вытянув плоские головки вверх и тихонько покачивались.

Один звук всё-таки приближался – это звук полуматерной, полушепеляво-свистящей беседы, доносящейся из самой глухой чащи.

С треском прорубая лианы и кустарник, плотные заросли листьев и стволов, шли двое. Один – облепленный дохлыми насекомыми, высокий, жилистый, серокожий мужик с огромным рогом в центре лба и топором на длинной ручке. Последний, как нож хорошего миксера, со свистом прорубал небольшое шоссе в плотной стене джунглей. За ним и чуть сбоку хромал, распахнув халат на впалой груди, остроухий старикан с необычайно длинными, как хорошие серпы, когтями на руках, которыми он изредка перехватывал лианку-другую. Старикан ныл и брюзжал:

— Я больше так не могу! Солнце – как удар молотом по голове, лупит без остановки, кровососы налетают со всех сторон, и не представляете, владыка, я… я вспотел! Такого не было уже много десятков циклов – я не потел даже возле озёр с магмой, даже около печей, где гноллы выплавляли металл! А здесь я только и делаю, что потею и чешусь!

Тот, к кому он обращался, шёл чуть поодаль – молодой мужчина в чёрном халате, подпоясанный цепью, с абсолютно спокойным лицом, ровно посередине прорубаемого коридора. Внимательный наблюдатель непременно отметил бы и полностью сухое лицо, и полное отсутствие насекомых около его головы, и то, что окружающие плотным частоколом прорубаемую тропу змеи жадно тянутся к его ногам, как фанатки на рок-концерте тянут руки на сцену, чтобы хоть краем пальца коснуться предмета своего обожания. Земля под ногами этих путников – влажная и чмокающая, как густой травяной суп, – на уровне замыкающего из странной троицы уже была сухая и плотная, а остатки травы съёживались и чернели, как будто были сорваны и пролежали на сухих камнях много часов.

— Не скули, кровосос, – дыхание мужика с топором совершенно не сбилось, и, продолжая свою работу, он спокойным, как голос преподавателя в просторной аудитории, проговорил: – Владыка желает прогуляться пешком, что ж тут такого? А мы помогаем прочистить дорогу. Я не понял! Ты опять филонишь и по пол-травинки срезаешь? Счас пойдёшь пни корчевать, выхухоль клыкастая!

— Виталик, не ругайся. Представляешь… – тут старикан с когтями рывком приник к голове здоровяка с топором и прошептал ему что-то на ухо, отпрянув, плаксиво добавил: – Даже его натёр, на такой-то жаре.

Заржав в голос, Виталик последним взмахом прорубил стену зарослей, и путники вышли на маисовое поле, окружающее город золотым кольцом. Отойдя в сторону, оба спутника дали дорогу третьему и, почтительно склонив головы, замерли.

Третий в этой компании, встав у самой кромки поля, задумчиво проговорил:

— Когда-то мой полный титул в этих землях оканчивался словами: «Тот, кто разрешает маису расти». Пошли, банда!

Только теперь он пошёл вперёд. Построившись треугольником, трое попёрли прямо через поле, и высокие стебли маиса с полными початками на них ложились плотной гаченной дорогой в полутора метрах перед главным в этой компании. Пробивая нехилую просеку и, по словам Виталика, «потравив до хера хорошей кукурузки», они наконец-то добрались до окраины великого города – столицы царства толтеков.

Миновав толпы глинобитных хижин, в которых ютилась беднота, и саманные строения людей побогаче, они наконец подошли к центральным улицам, мощёным плоской плитой. Толпы краснокожих людей, коляски, запряжённые ламами, носилки богачей с паланкинами – все они расступались перед тремя путниками и непроизвольно обходили их на почтительном расстоянии. Продвигаясь к центру города, который было легко определить – это была здоровенная пирамида, высившаяся на много уступов вверх. Как великан, растолкавший толпу пигмеев и вставший, широко расставив ноги, так и эта пирамида вырывалась среди всех строений.

Около пирамиды заполошно вопили, как на футбольном матче:

— УУУУУУ! АААААА! ОООООО! Гхоооолл!

Приближаясь к пирамиде, трое спутников заметили, что внимание от них отвлекалось на фоне зловещей ауры, окружавшей пирамиду, и толпы людей уже не отходили, а плотно окружали их со всех сторон. Никто не глядел на странную одежду или слишком непохожую кожу путников – все внимание, все руки были протянуты к пирамиде, и весь этот люд на одном дыхании выл в унисон какой-то приливной волне.

Волна объяснялась до одурения просто: с вершины пирамиды летели здоровенные шматки разрубленных тел. Тяжело кувыркаясь по ступеням, они иногда замирали на краю, но стоящие на каждом уступе разряженные в перья жрецы плоскими, похожими на хоккейные клюшки, приспособами отправляли куски тел в дальнейший полет.