Угхуул -Нарак 2 дорога с Богом

глава 9

Глава 9.

На улицах Гардризы шел дождь. Не мелкий пакостник, который норовит налить за шиворот, не старший сын муссонов, который не прекращается неделями. Шел патриарх всех дождей, который помнил вселенский потоп, который мог смыть саму землю. Все скрыла серая шуршащая пелена. Исчезли стены соборов, стены зданий магистрата и стены жилищ людей. Скрылся рынок и лобное место, исчезли тени виселиц и колесовальных помостов. Площади рынков, стены городской тюрьмы.

Сквозь стену дождя шли только несколько сортов людей: те, кому негде преклонить голову, и кому уже из-за скорой смерти в мокрой лихорадке в принципе все равно, куда и сколько идти. Шли стражники в тяжелых пропитанных маслом плащах, склонив головы в тяжелых шлемах, предписанных по уставу. И шли гончие смерти – духи, в которых никто особо не верил, но которые пробегали мимо окон правильных католиков, заглядывали в них и визгливым хохотом смущали и нарушали ход молитвы или принятия пищи. Стена дождя куда-то далеко отодвигала церковь и бога, оставляя только стихию, которая смеялась всем в лицо и, казалось, говорила: «Мне насрать на вашу веру и ваши принципы, смою вас всех – и дело с концом».

В такую мрачную и тяжелую дождливую ночь пара стражников, спрятавшихся около опоры моста через тяжелое тело вспухшей, как трехдневный утопленник, реки, пара стражников, которые смолили по папиросе и прятались от дождя под своими плащами, столкнулась с невероятным – с шедшими под абсолютно сухим пологом, как под зонтом, тремя существами, которые, не замечая совершенно никакой воды с неба, вплотную подошли к парочке блюстителей покоя, только и мечтавших, как сбежать в ближайший трактир и там раздавить по кувшину красного бордоусского вина с плотным ужином в виде куска оленины и тарелки пшенной каши.

Вместо каши они увидели здоровенного мужика, почему-то голого по пояс, с топором в правой руке и со здоровенным рогом (или зубцом?) на диадеме – или хрен знает, что приблазнится в такую ночь. Мужик подскочил к ним и просипел:

— Здорово, служивые! Как пройти к главному зданию инквизиции?

Разинув рот от удивления и обдав пришельца из стены дождя смачной смесью запахов кариеса, чеснока и дешевого алкоголя, парочка стражников ничего не смогла вразумительно проговорить, кроме:

— Аааа… ээээ?

Откуда-то сбоку, также совершенно сухой, появился сгорбленный то ли монах, то ли горожанин в серой хламиде и, ловко подцепив тонкими пальцами (или ногтями?) за подбородок (стражник так и не понял – чем, но впечатление было, как от шила, упертого тебе в кадык), подцепил и что-то сурово забормотал.

Придя в себя, стражники, которые все-таки тоже были не лыком шиты, похватали прислоненные к стенке алебарды и бодро попытались потыкать в странных существ острыми концами своих орудий. Добились они, однако, только острой боли во всех конечностях, сели прямо на задницы, прямо на мокрую мостовую, и поняли, что орудия их нелегкого труда звякнули где-то вдали.

Из-за спин двух странных пришельцев показался не менее мрачный мужик в черном халате, с бледным лицом, на котором чернели провалы глаз. Один из стражников непроизвольно мысленно позвал маму (чего не случалось с ним уже лет тридцать), а второй просто молча обделался прямо в свои шикарные полосатые штаны, положенные по уставу городскому блюстителю порядка.

Изучив вытаращенные от ужаса совершенно пустые глаза обоих, он мрачно вздохнул и проговорил:

— Спать!

И щелкнул пальцами. Оба храбреца рухнули, как подкошенные, и сразу засопели, как котята перед теплой плитой.

Оглядев все вокруг пронзительным взглядом, Чернобог промолвил:

— Нам туда.

И махнул рукой в сторону громады собора.

— Прямо в подвал, — проговорил он. — Я чувствую, мое творение живет там.

Стена дождя расходилась над ним и над его спутниками, как полог, расширяясь, облегает постель, свисая с боков, но не падая на спящего.

Тем временем в подвале собора, в катакомбах, отведенных под нужды инквизиции...

Свет двух масляных ламп освещал длинное помещение с черным закопченным потолком. Стены терялись во мраке, а неровный свет ламп выхватывал согнутого как-то на бок старца с совершенно лысой головой, сидящего в деревянном кресле на колесиках. Безумное лицо его, перекошенное так же, как его тело на бок, сверкало провалами пустых глазниц и втянутым кисетом морщинистого малозубого рта. Руки его, изогнутые под самыми невозможными углами, постоянно сучили пальцами, как у больного пляской святого Витта. С подбородка свисала нитка пенной слюны. Тело терялось в складках монашеского одеяния, как игрушка, обернутая тканью.

Перед ним, склонясь над пюпитрами с бумагами, замерли в боязливом неподвижном ожидании два дюжих писца. Перья были занесены над пергаментом и совершенно неподвижно стояли, как кончики мечей перед началом смертельной дуэли.

Судорожно сглотнув, поломанный лысый уродец вдруг тяжелым басом проговорил:

— «И узрев в тяжкую минуту сомнений в силах своих муки адовы, и услыхав непрестанные крики грешников, пытуемых в котлах геены во славу божию, я, успокоив мысли, бег обратил взгляд свой в выси горние и сладкозвучие…»

Один из писцов судорожно кашлянул и, в ужасе уронив перо прямо на пергамент, зажал себе рот обеими руками, похожими по цвету и по размеру на свиные окорока.

— АААААА! — забился в судорогах сморщенный старикашка в кресле. — Сучье вымя, опять меня отвлекли!

Писец упал на пол и что-то забормотал. Сбоку выскочил молодой тощий монах и начал обтирать лицо старика шелковым платком, смоченным в смеси вина и воды с лавандой. Положив ему руку на темя, он поднес стакан с молоком и медом, подогретым до комнатной температуры.

Глотнув немного из оловянного стакана, старикан успокоился и проговорил: