Уголёк от сердца

Глава 11. Дядюшка

Город Мозырь предстал перед путниками величественным и прекрасным. Несмотря на раннее утро, в городе царило оживление и по холмам его тут и там тянулись стада коров, сгоняемых пастухами на пастбища. Над широкими водами реки, уже очистившейся здесь от остатков льда и снега, разносился колокольный звон, возвещавший о начале утренней службы. Каменные башенки колоколен и замка, расположившегося ближе к центру города, ослепительно сияли в лучах рассветного Солнца. А над самым городом, точно нарисованная, расположилась радуга, окружённая мягкими медленно плывущими облачками.

К полудню, миновав заставу, Антонио, Алёна и Панфило въехали в город. Местные жители, казалось, совершенно не обращают внимание на путников, что, безусловно, было им на руку. Проследовав знакомым ей окольным путём, Алёна вывела кибитку к окраине большого городского рынка, где уже началась ярмарка.

И надо же было видеть восторг в глазах Панфило, когда он это увидел! Радуясь, как дитя, он перебегал от одной группы людей к другой, любуясь красивыми цветастыми платками, затейливыми узорами восточных сосудов, украшенных эмалью, простыми глиняными изделиями гончара – не менее важными, чем самая изысканная посуда какого-нибудь эмира, валенками, лаптями, лошадиной сбруей с серебряными нашлёпками и прочим. Однако, те места, где продавали съестное, и которые легко можно было определить по божественным ароматам горячей выпечки и хлеба, Панфило старался обходить, дабы не вводить себя в искушение.

Когда Панфило осмотрел ярмарку, ему было велено остаться караулить кибитку, а Алёна с Антонио отправились к кузнецу, разместившемуся у края рынка. Там Алёна продала её некоторые из лишних инструментов (запасные молоты, клещи и напильники), и вместе с Антонио отправилась за покупками на рынок. На вырученные деньги они купили солёной рыбы, крупы, молока и яиц, а также несколько буханок ржаного хлеба. Алёна по секрету купила один пирожок с изюмом для брата Панфило, а Антонио сделал вид, что не заметил этого.

Когда через несколько часов вопрос снабжения продовольствием был решён, и уставшие Алёна и Антонио принесли от городского колодца к кибитке последние бурдюки с чистой питьевой водой, внезапно над ярмаркой прогремела музыка – это балалаечники, гусляры и барабанщики разом вдарили по своим инструментам. Со всех сторон поднялся смех и радостные возгласы и как по мановению руки центральная часть ярмарки сперва опустела, а затем наполнилась парочками, держащимися за руки.

Музыка становилась всё громче и веселее. Люди столпились вокруг танцующих и, хлопая в ладоши. Казалось, что сама природа тоже развеселилась. В лазурном безоблачном небе летали и щебетали без устали скворцы и горихвостки, Солнышко пригревало так ласково и нежно, что даже Панфило, сидя на козлах рядом с Чернушкой, зажмурил глаза от удовольствия. Алёна постояла несколько времени у кибитки, робко держась за её борт, а потом вдруг озорно улыбнулась и, скинув с себя грубый суконный плащ, вдруг схватила Антонио за руку и потащила за собой к танцующим людям.

Выскочив в круг, Алёна расхохоталась и закружилась, и затопала ножками в такт музыки. Русая коса её, тщательно заплетённая утром и украшенная по случаю хорошего настроения её владелицы ярко-синей лентой, используемой лишь в праздники, пролетала воздухе и тяжело ударялась о плечи девушки. Лицо её – прекрасное в своей не вычурной простоте – зарумянилось, а глаза заблестели тем блеском, о существовании которого Антонио давно уже позабыл.

Он стоял, глядя на неё, и, чувствуя совершенным нескладным медведем, притопывал и хлопал в ладоши, подражая стоявшим рядом с ними крестьянам и ремесленникам. Алёна танцевала так легко и умело, что Антонио оставалось только диву даваться, глядя на неё. Когда же она внезапно подскочила к нему и, схватив за руку, вытянула его к себе в круг, он сперва совершенно растерялся, всем своим видом показывая, что танцор из него никакой, но затем, повторяя её простые движения, он вдруг втянулся в процесс и закружился в общем танце.

И сделалось Антонио так легко и весело. Он вдруг почувствовал себя юношей, каким был когда-то. Тогда, будучи ещё в учениках у великого мастера, и сэкономив на еде несколько монет, полученных им от приёмного отца на содержание, он иногда тайком вырывался из мастерской на ярмарку, где любовался местными красотками и покупал себе сладости. Вот и сейчас ему казалось, что он находится там – в Сиене – и что танцует он с самой прекрасной из женщин! Тем временем, музыка дошла до наивысшей своей точки и вдруг оборвалась, оставив танцевавших растрёпанными, красными, усталыми, но совершенно довольными.

Молча взяв руку Алёны в свою широкую тёплую ладонь, Антонио повёл её к Панфило, пробираясь сквозь смеющуюся толпу, по старой привычке держа руку на рукоятке ножа, заложенного за широкий пояс, и прикрывая Алёну своим широким телом, рассекая толпу словно корабль волны реки. Следя всё тем же – привычным с детства – образом за окружающими людьми, Антонио вдруг остановится и замер. Алёна удивлённо посмотрела на него и проследила за его взглядом.

Среди толпы ходил человек. Его хитрый взгляд блуждал в толпе гуляющих, направлявшихся теперь к лавкам и лоткам на рынке. Он незаметно подходил то к одному прохожему, то к другому, нигде не задерживаясь на долго и то произнося какие-то фразы, то сохраняя молчание. Поведение его не казалось Алёне каким-то примечательным, однако, Антонио весь напрягся.

- Вор, - прошептал он по-русски - это слово он успел выучить ещё в Орехово от Панфило, за время его беспамятства рассказавшему Алёне на пальцах о том, что с ними случилось на дороге.

Внезапно, подозрительный человек подошёл к какому-то краснощёкому празднично и богато разодетому купцу, и Алёна с Антонио увидели, как покрутившись рядом с этим дородным господином, вор срезал у него мешок с монетами с пояса и приготовился уже скрыться с добычей, когда Антонио, указав на него пальцем, громогласно и во всеуслышание заявил: