Уголёк от сердца

Глава 12. Знатное угощение

Брат Панфило едва не захлебнулся слюной, когда перед гостями предстал празднично украшенный стол, полный всевозможных кушаний, наполнявших комнату непередаваемыми ароматами и сводя с ума голодного монаха. Усевшись на широкую лавку неподалеку от хозяина дома, Панфило сложил ладони в молитвенном жесте и замер, заняв выжидательную позицию.

Дождавшись, когда Алёна и Антонио сядут на отведённые им места – рядом с братом Панфило, а домочадцы его – по другую сторону стола, отец Олех обвёл присутствующих взглядом и, остановив его на Алёне, произнёс:

- Дети мои! Сегодня праздничный, торжественный день! День, когда я имею счастье видеть, наконец, мою дорогую племянницу! – он улыбнулся Алёне, и продолжал, - Подобно блудному сыну, она вернулась сегодня к родному порогу и я готов со всем радушием принять эту женщину, опорочившую своё честное имя, и простить ей все прегрешения.

- Что Вы сказали!? – воскликнула Алёна, побледнев. Антонио и Панфило насторожились.

- Что происходит? – спросил Антонио, тихонько сжав её ладонь.

- Я сказал, что ты, Алёна, опорочила своё честное имя, но я готов от лица семьи и церкви простить тебе этот грех, - повторил всё тем же милостивым тоном священник.

- Чем же я себя опорочила!? – воскликнула Алёна, привстав со своего места.

Антонио и Панфило, не понимая слов, но чувствуя по интонации Алёны, что происходит что-то плохое, тоже привстали.

- Чем!? Ты ещё спрашиваешь?!

- Да! Чем же? Ответьте мне!

- Тем, что ты путешествуешь одна в сопровождении этих двух господ! Ты едешь одна, Алёна, в сопровождении двоих мужчин! Одна!

- Они не просто мужчины! Они – пострадавшие от разбоя люди!

- В первую очередь они – мужчины! И поверь моему слову – ни один уважающий себя парень теперь не захочет взять тебя в жёны!

Услышав эти слова, Алёна отшатнулась от них, как от удара. А священник, повернувшись к своим дочерям, продолжил:

- Узрите, чада мои, сию грешницу! И бойтесь же повторить путь ея! Ибо милосердие Господа бесконечно, но и гнев Господа покарает за грех сей!

Воцарилось гнетущее молчание, оглашаемое только тяжёлым дыханием священника, да треском свечей на столе. Внезапно, тишину разорвал вопрос, произнесённый на чистом немецком языке:

- Милостивый государь, - начал Панфило, - не соблаговолите ли Вы повторить только что сказанную Вами фразу лично мне на понятно мне языке, чтобы я смог понять, что здесь, собственно, происходит?

- Извольте, сударь, - отозвался священник со зловещей улыбкой, и повторил всё сказанное им.

Панфило слушал внимательно, не перебивая, кивая головой в такт произносимым обвинениям и гнусным подозрениям отца Олеха.

Брат Панфило выслушал всё до конца и, с видом невозмутимого спокойствия, подошёл к Антонио и Алёне и отвёл их от стола ближе к выходу. Затем, встав между ними и священником, словно пытаясь заслонить их обоих своим невысоким пухлым телом, он произнёс всё на том же немецком языке:

- А теперь послушайте, что я Вам скажу! Вы вот взяли на себя роль судьи, и обвиняете эту несчастную девушку – сироту – Вашу племянницу! – в самых невообразимых вещах, а между тем, она – подобна доброму Самаритянину! Такие, как Вы – которые кичатся своим высоким саном, своею религией, не пришли бы на помощь двум ограбленным иностранцам на пустынной дороге – только лишь потому, что не узрели бы в этом ни выгоды, ни славы для себя! Да что мы! Мы здесь чужие и даже если нас убьют – здесь нет никому до этого дела! Но Альёна! Она же Ваша кровь! Что сделали Вы для неё? Вы сказали, что не видали её семь лет! А между тем, до её деревни – всего несколько дней пути. Да – трудного пути, но не труднее, чем тот путь, что проделал Моисей! А что сделали Вы для несчастной сироты? Может Вас интересовала её судьба? Может Вы дали ей не то что приданого – хлеба? Нет! Вы ничего не сделали! Вы жили прекрасно здесь – в Мозыре – и наедали жир – да простит мне Господь, ибо я и сам падок на еду – а между тем она голодала там одна и умирала от тоски в одиночестве! И Вы смеете говорить ей, что она опорочила своё доброе честное имя! Клеймя позором её, Вы клеймите позором и нас – честных подданных итальянской короны и Папы Римского! И уверяю Вас, если Вы только попытаетесь нам препятствовать, я найду на Вас управу! А за сим – прощайте! – и, повернувшись к ошеломлённым друзьям, не понявшим ни слова из его тирады, он добавил уже по-русски:

- Пойдёмте! Нам пора ехать!

Отец Олех, покраснев до самых корней волос, хотел было броситься на Панфило и Антонио, но Панфило отскочил к двери, а Антонио, откинув полу камзола и взявшись за рукоять ножа, многозначительно и тихо произнёс:

- Не совет-тую!

Так, не солоно хлебавши, и с тяжёлым чувством на сердце, путники покинули радушный дом дяди Олеха и оказались снова на улице, под открытым небом. Спать никто не хотел и, рассевшись вокруг костра, они сидели, в ожидании, когда их скромный ужин будет готов. Бархатное сине-чёрное небо светилось миллиардами звёзд и Алёна сидела, глядя на них, о чём-то задумавшись. Услышав от брата Панфило пересказ его речи, Антонио от души пожал ему руку, чем вызвал на глазах монаха искренние слёзы умиления. Алёна из этого рассказа не поняла ни слова, но Антонио на ломанном русском сказал ей, что Панфило – её защитник. Этого было достаточно, чтобы девушка выразила монаху свою благодарность и особое почтение.