Уголёк от сердца

Глава 21. Раб

Антонио работал не покладая рук днём и ночью. Ночью работать над цветом было нельзя, так как слабый желтовато-оранжевый свет свечей не позволял создать нужные оттенки красок. А потому, ночью он большей частью занимался мелкими деталями портрета, подготавливая дальнейшую работу над ними, растирая в порошок красители для приготовления красок, очищая кисти и палитру, промывая тряпки.

Так как мастерская находилась в отдалённой части дома, то здесь всегда было тихо, и ничто не мешало Антонио сосредоточенно трудиться. Несмотря на то, что Антонио и Алёна делили одну спальню на двоих, он решил, что разжигать страсть в текущей обстановке не стоит, а потому ночное бдение и работа также помогали ему держаться подальше от соблазна заключить Алёну в объятия и сделать её женой по-настоящему.

Алёна это понимала и не спорила с мужем. Она с лёгкостью нашла для себя занятие, чтобы не скучать и, одновременно, делать что-то полезное. Распоров одну из пришедших в негодность рубах своего отца, она раскроила новые рубахи для Антонио и целыми днями сидела у окна в их спальне и шила их, в каждый стежок вкладывая свою тихую нежную привязанность к супругу и мысли о будущем.

Дни пролетали за днями, работа Антонио подходила уже к концу. Казалось, вот ещё немного и портрет будет закончен, Антонио получит остаток своего гонорара, и они с Алёной и Панфило продолжат свой путь. Алёна ждала этого дня с нетерпением! Ждала, как освобождения! Признаться, ей было не по себе в этом доме. Да – здесь их сытно кормили, здесь всё пространство было, хоть и безвкусно, а всё таки, заполнено предметами невероятной красоты, подобной которой дочери кузнеца негде было увидеть прежде. Здесь каждая комната была устлана коврами невероятно искусной работы, а на стеллажах из красного дерева стояли затейливо вырезанные костяные статуэтки, керамические вазы, и разные мелкие диковинки.

Антонио редко выходил из дому и только с Алёной – повидать Панфило, да послушать новые невероятные истории и слухи из церковной жизни. Иногда они все вместе ходили в храм, чтобы послушать проповедь настоятеля. Его постоянные напоминания о каре небесной, о том, что всех грешников ждёт непременно гиена огненная – всё это вызывало у Антонио раздражение, у Панфило – грусть, а Алёна всегда выходила из храма с таким чувством, что всё сказанное относилось лично к ней, хотя она и понятия не имела в чём таком она согрешила. После второй такой проповеди, Антонио решительно заявил Панфило, что больше не позволит своей жене приходить и слушать весь этот вздор.

Иногда, когда Антонио становилось тяжело от густого воздуха мастерской, наполненной запахом скипидара, красок, удушающей смеси каких-то заморских масел и благовоний, которыми щедро поливала себя Хелена Залесская, усугублённого запахом крепкого табака, который курил посещавший мастерскую Игнатий, он открывал настежь окна мастерской и вслушивался в звуки спящего города. Спустя неделю с момента их приезда погода вернулась в хорошее расположение духа, а потому воздух вот уже которую неделю был напоён благоуханием начавших уже распускаться цветов черёмухи и диких яблонь.

Однажды вечером, когда благовест со всех сторон возвещал о том, что вечерняя служба в церквях закончилась, Антонио сидел в мастерской, и задумчиво рассматривал шкуру лисицы, специально принесённую по его просьбе в мастерскую. Вглядываясь в мех, он старался обратить внимание на то, как играет свет в шерстинках, как расходится мех пучками на изгибах шкуры, какой оттенок имеет подпух. Здесь же в футляре лежали драгоценности Хелены, которые приносили Антонио на время ночной работы над изображением их формы на портрете, которую он обозначал мелкими штрихами и простыми цветами, чтобы позже – при дневном свете закончить очередную грань изумруда или янтаря.

Так сидел он перед этюдником, погружённый в созерцание и впитывая цвета и формы, когда, дверь в мастерскую распахнулась и вошла Хелена. Антонио оглянулся на неё через плечо, молча кивнул и продолжил заниматься своим делом. Залесская молча прошлась несколько раз у него за спиной, внимательно разглядывая портрет и пытаясь найти в нём изъяны. Однако, она была вынуждена признать, что портрет выходил невероятно похожим, и сама она смотрела с него точно живая.

Удовлетворённая осмотром работы, она принялась осматривать самого Антонио. Бесстыдный взгляд её изучал каждый его мускул, скрытый одеждой. Ширь его плеч, спина, от которой так и веяло силой и ловкостью, всё это вызывало в её груди трепет и желание. Подойдя ближе, она положила руку ему на плечо. Антонио вздрогнул.

- Ты боишься меня, Антонио? – на выдохе спросила она.

Напрягшись всем телом, как тигр, готовящийся к прыжку, Антонио отстранился и встал.

- Нет, я не боюсь Вас, Хелена. И оставьте Ваш тон, прошу, - парировал он.

Едва только Хелена открыла рот, чтобы что-то сказать, как дверь отворилась и на пороге появилась Алёна с корзинкой еды для Антонио. Увидев Залесскую, стоящую так близко от её мужа, Алёна в первую минуту замерла, но затем, исполнившись решимости, вошла и поставила корзинку рядом с Антонио на столике с мастихинами.

- Спасибо, - шепнул он.

Но Алёна глаз на него не подняла, а только стремительно вышла, претворив за собой дверь. Залесская расхохоталась и с торжествующим видом уселась в кресло, где обычно позировала. На ней было не менее роскошное, чем прежде, платье из тонкой шерсти, а кожаный пояс был украшен перламутром. Тонкие пальцы её, унизанные перстнями и кольцами, повелительно сжались вокруг подлокотников стула, и она бросила на Антонио властный взгляд.