Уголёк от сердца

Глава 23. Воинственный дипломат

На следующий день, Игнатий Залесский сидел в столовой своего роскошно обставленного дома и курил трубку, обдумывая, как ему поступить со своими детьми, которые оказались не в состоянии нынче утром объяснить, с чего это вздумалось художнику разрезать почти готовый портрет ножом, оставить аванс, и поспешно уехать вместе со своей супругой. Так, сидел он, погрузившись в не весёлые думы, когда слуга объявил ему, что пришёл некий господин – по виду монах не из местных – и просит его принять. Залесский дал добро, и через несколько минут в гостиную вошёл брат Панфило.

Но если бы Антонио или Алёна, или даже члены братии из Ассизи в эту самую минуту могли бы увидеть Панфило, они бы не смогли в нём признать своего любимого улыбчивого и всегда полного оптимизма брата! Это был не прежний брат Панфило – весельчак и любитель поесть! Нет! Это был посланник Архангела Михаила, чей карающий меч должен обрушиться на головы тех, кто осмелился пасть так низко, что терял свой облик человеческий. Весь целиком монах являл собой серьёзность и праведный гнев. Под его ледяным взглядом, Игнатий весь сжался и, сглотнув, предложил гостю присесть.

Панфило присел напротив хозяина дома и, не откладывая в долгий ящик объяснение причину своего визита, начал, стараясь как можно чётче выговаривать слова:

- Полагаю, я имею честь говорить с господином Игнатием Заслесским, - спросил он на немецком языке.

- Верно, это я, - отозвался Игнатий, который, подобно многим из своих сородичей хорошо знал немецкий язык. – Кто Вы, отец мой, и откуда?

- Меня зовут брат Панфило ди Сен-Джовани из монастыря Святого Франциска в Ассизи, Италия.

Услышав слово «Италия» Игнатий слегка побледнел, но старался не выдать своего волнения.

- И что же привело Вас ко мне, брат Панфило? – чуть дрогнувшим голосом спросил Залесский.

- А привело меня в этот дом чувство праведного негодования, сын мой. – И, предостерегая хозяина дома от каких-либо возражений, он поднял руку. – Ибо не такого приёма я ожидал для моего друга – и одного из самых выдающихся художников города Сиены!

- Какого художника? Я не понимаю о чём вы говорите, брат мой!

- Того самого художника, которого вы наняли почти месяц тому назад для выполнения портрета Вашей дочери Хелены! Антонио Лоренци его зовут!

- Ах да… Лоренци… - Игнатий беспокойно заёрзал на стуле. – Припопиминаю…

- Ах, припоминаете? Очень хорошо! В таком случае припомните также, что именно в Вашем доме этот почтенный муж своей Отчизны, её гордость и краса – не побоюсь этого слова – был опозорен, оскорблён и был вынужден, подобно вору, скрыться в ночи, спасая себя и репутацию своей жены! – Панфило вытер проступивший на лбу пот.

Игнатий Залесский побледнел и руки его задрожали.

- Я полагаю, - промямлил он, - произошло какое-то недоразумение. Мои дети вовсе не имели намерения… Я не думаю…

- Молчите! – повелительным тоном ответил Панфило и выпрямил спину, надеясь придать себе большую осанистость и величие. – Я повторюсь – не такого приёма могла ожидать Римская католическая церковь от своих знатных последователей в Речи Посполитой! И я, как курьер этой самой церкви, направляющийся с депешей к епископу в Минск, не премину сообщить обо всё случившимся в епископат и лично предложу священному руководству церкви рассмотреть возможность…

Панфило сделал внушительную паузу и, сверля Залесского взглядом, тихо, но так чтобы ему было хорошо слышно, сказал:

- … возможность отлучить от церкви шляха Игнатия Залесского и всю его семью!

Игнатий вскочил со стула, но тут же рухнул обратно, как подкошенный. Лицо его покраснело, глаза выкатились. Едва опомнившись, он бросился через стол к Панфило и, рухнув у ног его взмолился:

- Нет! Прошу Вас, брат Панфило! – сказал он, и принялся целовать его руки. – Я умоляю Вас! Пощадите! Я и так уже почти заклеймён позором из-за поведения моих детей! Но отлучение от Римской католической церкви меня просто уничтожит! Я прошу Вас о пощаде! Я на всё готов!

Панфило встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну, и стал рассматривать прохожих. Помолчав несколько минут, тщательно выверенных минут, в течение которых господин Залесский должен был стоять на грани уничтожения и прочувствовать на себе все те эмоции, что чувствовала несчастная Алёна прошлой ночью, брат Панфило заговорил, не оборачиваясь:

- У Вас есть только один способ загладить свою вину.

- Какой? Какой способ? Я на всё согласен!

- Вы сейчас же вернёте те пятьсот золотых монет, что передали художнику Антонио Лоренци в качестве аванса, и которые были оставлены им прошлой ночью, когда он был вынужден бежать из Вашего дома.

Не размышляя, и не медля долее ни секунды, Игнатий крикнул слугу, ожидавшего за дверью, и уже через три минуты брату Панфило был вручен увесистый кожаный мешочек, в котором лежало ровно пятьсот золотых монет.

Панфило взвесил мешочек в руке, точно знал вес золота и мог по нему определить число монет в мешочке. Положив мешочек в карман, спрятанный внутри его безразмерного одеяния, он сказал:

- Ну что же, будем считать, господин Залесский, что Вы искупили свой грех перед церковью. Искупить же свой грех перед Богом Вам предстоит самостоятельно. Теперь же, у меня более нет никаких причин задерживаться в этом доме, и я покидаю Вас.