Уголёк от сердца

Глава 26. Бриллиант в оправе

Прошло несколько недель. Алёна поселилась с мужем на сеновале, работа над фреской продолжалась, брат Панфило продолжал изучать богословие при храме Святого Петра, а лето в Слуцке было в самом разгаре.

Панфило приходил в гости к супругам Лоренци каждую неделю и рассказывал разные интересные истории из жизни церкви и храма, а также о том, что нового он увидел или попробовал в городе. Однажды он пришёл к ним и буквально довёл до слёз Антонио, который расхохотался и не мог остановиться, увидев его посиневшие от большого количества съеденной черники зубы.

Но вот однажды после обеда, когда в прохладном храме царили тишина и покой, дверь его отворилась и с порога его прозвучало:

- Антонио, друг мой!

Внезапный голос Алессандро Контарини, раздавшийся у него за спиной, вывел художника из задумчивости, в которой он прибывал, тщательно прорисовывая ступню Христа. Он оглянулся.

- Алессандро! Как я рад тебя видеть!

- Я тоже, признаться, рад! – отозвался молодой дворянин, активно жестикулируя. – Я уезжал по делам отца, возвращаюсь проездом в Слуцк и что я узнаю? Что старый лис Залесский и его дети не дали моему другу спокойно выполнить заказ! Я поспешил разыскать тебя, Антонио, и извиниться перед тобой!

- О чём ты говоришь, Алессандро? Ты не виноват в том, что произошло! Ты искренне пытался мне помочь, и я тебе за это благодарен! А то, что не удалось выполнить портрет – не твоя вина!

- Но что ты до сих пор делаешь здесь – в Слуцке? Что ты делаешь в этом храме?

И тут, словно только что прозрев, Алессандро уставился на стену позади Антонио. Его взору предстала сцена, прекраснее которой он не мог бы припомнить ни в одном из тех местных храмов, которые он посещал из любопытства, ни в храмах Сиены, где не бывал уже пару лет. На фоне нежно голубого неба, чуть розовеющего заката на горизонте, под сенью пальм и в окружении своих учеников сидел Христос. По правую руку от него стояли женщины и дети. Особенно выделялись из общей массы мать и сын, стоявшие ближе всего к Спасителю. Алессандро тут же узнал их.

Глаза его переходили от образа к образу, потом к Антонио, и обратно на фреску. Он смотрел на неё, затаив дыхание, не находя слов, чтобы выразить своё восхищение тонкостью работы, глубиной и выразительностью взглядов, идеальностью подобранных цветовых сочетаний. Это не было похоже даже на самые лучшие из работ Антонио, что доводилось Контарини видеть в самых знатных домах Сиены! Нет! Это было лучше, выше, светлее, чище. Это было нечто феноменальное.

- Антонио, - начал он, сжав плечо друга, - это же просто шедевр! – сказал он, обводя рукой ещё не законченную, но уже такую прекрасную фреску.

- Спасибо, Алессандро. Мне тоже нравится, как продвигается эта работа. Пожалуй, я могу назвать эту фреску лучше своей работой на текущий момент.

- Вот именно! Именно так, Антонио! А потому я совершенно поражён и… возмущён!

- Что? Ты возмущён, Алессандро, - нахмурившись, переспросил Антонио. – Чем же?

- Да тем, что ты так бессовестно и безответственно позволяешь пропадать бриллианту твоего таланта здесь – в этом захолустье! Такой бриллиант требует дорогой оправы, мой милый!

- В этом, как ты его называешь, «захолустье», живут такие же живые люди, как и везде. И они также заслуживают видеть прекрасное, как и любые другие люди в любом другом месте.

- Видеть прекрасное? О чём ты? Об этих невежественных крестьянах? О необразованной черни? О ремесленниках, торговцах и кузнецах? Для чего им, скажи на милость, твоя красота?

- А ты не думаешь, что нравственная чистота и развитие ума и духа не могут возникать из убогости и мрака? Не считаешь, что для того, чтобы подняться, человеку нужно видеть прекрасное и тянуться к этому?

- Ты слишком наивен! Я не думаю, что, глядя на этот шедевр, кто-то из этих людей сможет сделаться лучше!

- А я думаю, что сможет. Более того, каждый из этих простых людей более достоин видеть этот образ, нежели те пресыщенные деньгами, властью и негой обитатели знатных домов, на которых ты мне сейчас так отчаянно намекаешь.

- Да, намекаю, Антонио! Но только лишь потому что я способен оценить богатство твоего таланта и уверен, что будь ты чуточку поумней, прислушался бы к моим словам и сейчас же вернулся бы в Италию.

Услышав эти слова, Антонио вздрогнул. Италия. Он мог бы поклясться, что уже давно позабыл вкус оливкового масла и солёный запах моря, звук колоколен в родной Сиене и шум дождя за окном его дома. Всё это было покрыто пеленой и тускнело под светом текущего дня, текущей реальности его жизни, где он – художник, пишущий фрески и любимый муж.

Он вспомнил изысканное общество, в котором там любила вращаться его первая жена. Вспомнил тестя – богатого аристократа, который среди прочих тоже заказывал Антонио портреты своей жены и племянников. Его дом – такой большой и роскошный, имел множество комнат, и сам тесть порой даже не знал, где находится в доме его супруга и дома ли она вообще. И при этом ему все завидовали, ведь он был богат и, как ценитель искусства, обладал поистине превосходной коллекцией живописных полотен.

А что могли предложить ему в обмен на эту фреску прихожане этого храма? Сто золотых монет, но дороже всякого золота – свет своих искренне восторженных глаз! Свет своих душ, который просыпался, когда они глядели на фреску. Антонио уже неоднократно видел своими глазами, как местные жители приходят тайком, когда он не за работой и разговаривают с образом Христа так, словно он – стоит перед ними живой! Это ли не сила искусства? Это ли не достойно того, чтобы отдать свой дар этим людям?