Уйти (нельзя) остаться

Глава 1

Опаздываю на похороны собственного брата.

Эта мысль бьет в висок в такт дворникам, которые с остервенением размазывают по лобовому стеклу мокрый мартовский снег. Дорога к кладбищу тянется серой лентой, машины впереди ползут слишком медленно, а мне кажется, будто время, наоборот, несется с какой-то нечеловеческой скоростью — туда, где уже поздно. Где уже ничего нельзя исправить.

Нельзя дозвониться, нельзя поссориться, нельзя попросить прощения за то, что в последние месяцы я отвечаю на сообщения Алекса через раз.

Навигатор бездушно сообщает: я приеду через четыре минуты.

Через четыре минуты моего брата опустят в землю.

Я стискиваю руль арендованной тачки так, что немеют пальцы, и на секунду закрываю глаза. Только на секунду. Потому что если задержусь дольше — уеду в кювет или вообще не выйду из машины.

Въезжаю на стоянку у кладбища слишком резко, колеса скользят по мокрой каше, машину чуть ведет в сторону.

Двигатель не глушу сразу — просто сижу, глядя на людей в черном у ворот, на зябкий пар из чужих ртов, на голые ветки деревьев, похожие на длинные черные пальцы костлявой. Потом хватаю с пассажирского сиденья сумку, букет белых лилий — жалких, поломанных в спешке — и выхожу.

Холодный ветер бьет в лицо. Забирается за шиворот. Под тонкое пальто, которое совсем не для московской весны.

Каблуки тут же проваливаются в рыхлый снег, я почти бегу, не разбирая дороги, и чувствую только одно: если не успею, если не увижу его в последний раз, я себе этого никогда не прощу.

У ворот стоят несколько дорогих черных машин. Слишком дорогих для похорон простого человека. Замечаю это машинально и тут же отгоняю мысль. Сейчас не время. Сейчас есть только я, этот дурацкий букет и имя брата, которое стучит в груди лихорадочным пульсом.

Алексей. Леша. Братик.

Перед глазами вспыхивает последнее фото от него — смазанный снимок кружки кофе и короткое: «Жива, моя старушка?».

Я тогда ответила только вечером. «Жива, крутой парень. Ты как?»

И он прислал смеющийся смайлик. Это было две недели назад.

Теперь я иду на его похороны.

У самого входа в траурный зал меня окликает чей-то приглушенный голос, но я не останавливаюсь. Снимаю перчатку, дергаю на себя тяжелую дверь и вхожу в полутемное помещение, пахнущее свечами, мокрой одеждой и мертвыми цветами. Здесь тихо. Слишком тихо для места, где только что разлетелась на куски чья-то жизнь.

Люди стоят группами, шепчутся и опускают глаза, когда я прохожу мимо. Кто-то узнает меня — вижу это по лицам, — но никто не подходит. В центре зала — гроб. Черный лакированный блеск дерева, венки, белые ленты, цветы.

И я вижу его.

Точнее, сначала вижу не брата.

Сначала вижу мужчину, который стоит у гроба. Высокий, в черном коротком пальто, плечи такие широкие, что за ними почти не видно остальных. Темные волосы, четкая линия скул, красивый профиль. Он не двигается, только слегка поворачивает голову в мою сторону — и даже издалека этот взгляд проникает под кожу. Тяжелый. Опасный. Без единой капли той дежурной скорби, что висит на лицах остальных.

Денис Орлов.

Я знаю его только по обрывкам воспоминаний. По редким, слишком скупым упоминаниям от брата: «Работаю с одним человеком», «Не лезь, Соня», «Лучше не спрашивай». И ещё — по собственному смутному ощущению, что ничего хорошего за этим именем быть не может.

Он замечает меня сразу. И не отходит. Смотрит не на меня. Его тяжелый взгляд скользит по моей сумке, по карманам пальто, по букету лилий. Ощупывает меня и изучает.

Сердце срывается и начинает биться как бешеное — что ему надо от меня?

Делаю шаг, ещё один, сжимая лилии так сильно, что хрустят стебли. Мне надо подойти. Надо увидеть брата. Надо убедиться, что это правда, потому что до этой секунды какая-то безумная часть меня всё ещё думает, что это ошибка. Сейчас он откроет глаза, тепло улыбнется и скажет: «Испугалась, заноза?»

Подхожу почти вплотную — и тогда Денис смещается в сторону. Ровно настолько, чтобы встать между мной и гробом.

Я замираю.

— Отойдите, — говорю тихо, потому что голос вдруг не слушается.

Он смотрит на меня сверху вниз. Вблизи этот темный буйвол кажется еще опаснее. Не красивый в привычном смысле — жесткие черты, властный, тяжелый взгляд, слишком много в нем того, от чего нормальные люди инстинктивно держатся подальше. Ни сочувствия, ни смущения, ни даже раздражения. Только отчужденная внимательность хищника, который уже всё решил для себя.

— Не сейчас.

Я не понимаю.

— Что?

— Я сказал: не сейчас, — спокойно повторяет он.

В ушах начинает звенеть.

— Вообще-то, это мой брат.

— Знаю.

— Тогда отойдите, пожалуйста.

Пытаюсь сделать шаг в сторону, но он опять перекрывает мне путь — не касаясь, не хватая, просто вставая так, что я утыкаюсь в стену его широкой и мускулистой груди. От него пахнет мартовским промозглым ветром, табаком и мужским парфюмом. И еще виски.