Укради меня, вор(он)

Глава 2. Попутчики

“Лебёдушкой ступай, спину ровной берёзонькой держи”, – поучали её ещё дитём, и так хорошо нянюшки научили, что как держать спину, Злата вспомнила прежде своего имени. После долгого плена в птичьем теле и превращения, от которого каждая кость чувствовалась, словно её всю в жерновах перемололи, она знала, как стоять, смотреть и говорить, будто свой светлый лик перед послами заморскими явила. Девиц в княжеских хоромах муштровали не хуже дружинников.

Привычка оказалась сильнее, хотя и было очевидно, что лес вокруг на застольный зал не походил, да и спасённый ею оборванец совершенно точно был рода незнатного.

Он рассматривал её оценивающе, будто думал, за сколько её можно продать, чем сразу ей не понравился. Но она нашла в себе силы повести учтивую речь, раз уж он сам не торопился продолжать беседу.

– Кем будешь, молодец? Как величать тебя?

Её всегда учили, что и с чернью надо быть вежливой, хотя сейчас она не была уверена, что этот разбойник заслуживает такого обращения. То, что перед ней разбойник, тоже было яснее дня: кем ещё может быть горец, забравшийся в Скверный лес так далеко с родных земель?

Тёмные, почти чёрные глаза смотрели неприятно, колко, а губы кривились в насмешливой ухмылке. Злате не нравилось в нём решительно всё: и надменность во взгляде, и тёмные патлы по плечи, и рубаха с непривычным узором по вороту – лишённым плавности, таким же острым, как и весь облик незнакомца. Под широким затасканным кушаком топорщилось спрятанное яблоко. Её яблоко! Без помощи Златы он бы к нему и близко не подошёл.

– Враном кличут, – помедлив, ответил он, и Злата не могла не согласиться, что имя ему очень подходило. – А тебя как люди зовут?

– Златой родители нарекли, – ответила она, примериваясь, чтобы, наконец, сделать шаг. Ноги странно покалывало, руки казались крыльями, и хотелось ими взмахнуть, потому что разум твердил – на такой высоте от земли она могла только лететь.

Вран молча и пристально всматривался в чудную собеседницу. Когда первый восторг от созерцания девицы прошёл, им овладело разочарование. Птицу он собирался господину отдать, и какой теперь с неё прок? Затем пришёл испуг – кого он с Потусторонья освободил? А ну как чудищем обернётся? Девица глядела на него с укоризной.

Много в ней было странного.

Стояла Злата так, будто бы к спине её шест привязали, голову держала гордо, очи глядели прямо, в пол не прятались. Речь её лилась так красиво, как бывает только у благородных да учёных. Вран крепко засомневался, может ли так держать себя нежить, но подходить ближе всё равно стерёгся.

Она сделала шажок, затем неловко взмахнула пышными рукавами и тихо ахнула. Ей пришлось ухватиться за ближайший ствол, чтобы не упасть.

Вран отпрянул, помятуя о чудище. Взор девицы сверкнул гневом, подтверждая его догадки. Иного она, быть может, и обманула бы, но не его. Вран не верил никому, слишком хорошо знал, какой подлой бывает оборотная сторона колдовства.

Следующий шаг дался ей ничуть не лучше первого, и Врану подумалось, что она не умеет ходить. Вот и выдала себя! Нелегко человеком притворяться.

Идти Злата больше не пыталась, вновь встала прямо, но ель для верности не отпускала. Всё рушилось на глазах. Глухое тоскливое отчаянье раскрылось в сердце чёрным цветком. Сколько она мечтала вернуться, и что же? Ноги не слушались, стопы при каждом шаге пронзала такая боль, будто она по иглам шла, а этот голодранец перед ней лишь косился, да ещё и отшатнулся, словно она серой хворью болела. Злате казалось, что с его губ вот-вот сорвётся презрительный смешок, и это уже было выше её сил. Уж сколько раз наставница повторяла: сдерживай гнев, обиду и слёзы. Но ей легко, на то она и Мудрая. Про язык, бегущий вперёд разума, она тоже поучала, но об этом Злата уже и не вспоминала. Слова полились сами, как вода из лопнувшего кувшина:

– Я тебя от мрака закрыла, до света живого довела, – голос её сперва взлетел высоко и звонко, но в конце стал тих, а от слёз в глазах сделалось мутно.

Вран не сразу понял, к чему дело идёт. Русалки тоже нежно пели, молодцев к себе подзывая. Женскую натуру он почитал непостижимой и коварной. Уж в чём, а в своей непостижимости Злата не замедлила его убедить. Он ожидал чего угодно, но только не того, что она упадёт будто подкошенная на ближайший пень, не замечая, как рвутся золотые парчовые нити сарафана о колкие цепкие веточки.

– …а ты, неблагодарный, ни спасибо не сказал, ни руки мне не подал! – закончила она, уронив лицо в ладони, и в его груди будто что-то треснуло – он и забыл, что с детства девчачьих слёз не выносит. Забыл, как рыдала Моранка над рассыпанной корзинкой ягоды, и он сам был готов собирать её с земли, лишь бы не чувствовать этого непоправимого отчаянья, пусть и совсем не по случаю.

Моранка давно уж не плакала, с другими девицами он дружбы не водил, как и с людьми в целом, и теперь обнаружил себя совершенно беззащитным перед чужими слезами. Кажется, девица была всё-таки человеком.

Злата зарыдала ещё горше и между всхлипами Вран смог различить её причитания:

– …в заточеньи просидела… солнца уж не чаяла увидеть!..

Ему захотелось взять её за плечо, подбодрить, и он почти сделал шаг навстречу, когда внезапная отрезвляющая мысль остановила его:

“Она не Моранка”.

Жалость на неё он тратить не станет.