Украина Молодая

Приобретение   Украины

Приобретение   Украины
По сути, бои за Клинцы в ноябре и декабре 1918-го года были единственными значительными столкновениями богунцев с гайдамаками на территории Стародубщины.
15-го декабря 1918-го года штаб 1-ой дивизии еще находился в Стародубе. Находясь в штабе, начдив Лакотош отдает приказ частям о продвижении наступления на Украину: 1-ый полк (Щорс) не задерживается в Клинцах, 2-ой полк (Боженко) – Семеновка – Кисленка – Мена, 3-ий полк (Черняк) – Шостка – Кролевец - Сосница, 1-ый кавполк (Петриковский) – стянуть все эскадроны в Воронок для полного формирования на самостоятельное задание.
Штаб дивизии перемещается в Воронок.
Таким образом, 1-ая дивизия должна продвигаться из района Стародуба, Северной Черниговщины на юго-запад. Она получила задачу – освободить Чернигов и Киев с прилегающими территориями.
Одновременно с 1-ой дивизией выступает и 2-ая дивизия – с юга Курской губернии – на Белгород – Харьков.
К этим двум дивизиям должны присоединиться: Московская рабочая дивизия, отряд Кожевникова, отряд балтийских матросов, подразделение из интернационалистов (латышей, венгров, китайцев), авиаотряд, 9-ая и 10-ая стрелковые дивизии, 2 бронепоезда.
Красные насчитывали всего 15 тысяч штыков и сабель. Численность украинских войск быстро увеличивалась за счет добровольцев. И к концу декабря 1918-го года в их составе начитывалось уже 21655 бойцов и командиров.
Дальнейшее продвижение бригады Щорса до границ современной Черниговской области существенного сопротивления не встречал. По всему пути следования беспрерывно пополнялся добровольцами.  Несмотря на громадные снежные заносы, на сильные морозы и вьюгу, богунцы полураздетые и разутые, все же мужественно дошли до Новозыбкова. Немцы отсюда поспешно “выкатились”. Разведчики Богунского полка захватили бронепоезд, а также массу лошадей, бомбометов и прочего военного имущества. Отсюда вполне исправный бронепоезд был пущен в действие на Гомель, оставленный уже немцами. В Гомеле находился красный партизанский отряд, которому и был передан бронепоезд.
25-го декабря 1918-го года был занят Новозыбков и сразу же за ним Злынка.


* * *

Боженко поторопился выступить из Городка: разведка доносила ему, что неприятельские эшелоны стоят на станциях Мена и Низковка и договариваются со Сновском о получении новых паровозов из депо.
Боженко послал бывшего рабочего сновского депо, а теперь таращанского 
командира, в Сновск с заданием воспрепятствовать выдаче паровозов из депо и задержать там  неприятельские эшелоны. Он решил окружить их в Сновске и разоружить без боя.
Расчет Боженко заключался, главным образом, в том, чтобы лишить оккупантов 

65

возможности в открытом поле пустить в ход дальнобойную артиллерию бронепоезда. Поэтому в эшелон был погружен батальон, командир Кабула, с задачей высадиться в Сновске, окружить вражеский эшелон и взять его без боя или, во всяком случае, с малыми потерями.
От Городки до Сновска было около 25 километров. И Кабула, промчавшись сквозь Сновск и не найдя там оккупантов, по собственной инициативе, руководимый боевым азартом и инерцией, домчался до следующей станции – Низовки, надеясь захватить неприятеля, но на пятом километре разъехался с оккупантскими эшелонами, мчавшимися под уклон к Сновску.
В Сновске оккупанты не задержались, они решили добраться до Городки.
Кабула очутился в нелепом положении. Не имея возможности развернуться с эшелоном в пути и пуститься вдогонку неприятелю, он вынужден был доехать до Низовки, чтобы переманеврировать направление состава.. Пока он в Низовке маневрировал на путях, немцы проскочили без остановки Сновск и приближались к разъезду Комка, что между Сновском и Городки, к которому уже в это время подходил пешим маршем Боженко. При нем было свыше трех тысяч пехоты и 600 сабельных клинков, да еще артиллерия Хомченко. Боженко заметил эшелоны противника, высунутых из бойниц броневиков, бросил на кинжальный удар свою артиллерию и принял неприятеля артиллерийским огнем – на картечь.
Пехотные цепи тем временем сжимались вокруг остановившихся эшелонов, кавалерия отъехала в прикрытие за холм, на котором стоял в развевающейся бурке сам батько Боженко, отдавая приказания.
Немцы открыли стрельбу из двадцатикалиберных орудий, в том числе из дальнебойных, и стали косить пулеметами надвигавшиеся цепи таращанцев. Потом под прикрытием пулеметного огня и артиллерии пошли колоннами в атаку.
Положение становилось невыносимым: неприятельская колонна, разорвав цепи, обходила таращанцев с тыла. Тогда Боженко отчаянным маневром бросил всю кавалерию во фланг немецкой колонне, попав под прямой удар артиллерии и пулеметов.
Под Боженко осколком снаряда убило коня, другим осколком разорвало бурку, но он сам не был даже контужен.
К этому времени подоспел Кабула и ударил с тыла. Своим неожиданным появлением и отчаянным натиском в рукопашную он вызвал среди оккупантов полную панику.
Немцы поняли, что они окружены многочисленными и все прибывающими частями. Единственным выходом для них являлась отчаянная попытка к бегству, и, несмотря на то, что путь впереди мог быть минирован, они все же решились. И двум эшелонам с неповрежденными  паровозами удалось прорваться к Городки.
На поле боя осталось не меньше тысячи убитых, из которых половину составляли таращанцы. Немцы в оставшихся эшелонах сделали еще одну попытку пойти в контратаку, чтобы подобрать своих раненых, но вынуждены были выбросить белое знамя. 
И Кабула взял два эшелона в плен.



66


* * *

Со станции Злынки 1-ый Богунский полк пошел вне линии железной дороги на Городно. Совместно с таращанцами удалось богунцам после ожесточенного боя занять Городно, отбив у гайдамаков около 116 пулеметов. Оказалось, что здесь полк столкнулся с отборным гайдамацким офицерским отрядом. Это был первый серьезный бой 1-го Богунского полка.
Таращанский полк 28-го декабря 1918-го года ввязался в бой с отрядом петлюровцев в 600 штыков у станции Городня на Черниговщине. Петлюровцы попытались выбить красных из Городни, но после боя с большими потерями вынуждены были отойти.
В это время по линии на Гомель со стороны Сновска через Городню проходили под защитой броневика эшелоны с немецкими войсками. Вступив в переговоры с Богунским полком, немцы получили пропуск, и через Гомель отправились в Германию. Из Городни 1-ый Богунский полк в декабре 1918-го года двинулся на местечко Седнеево, где снова имел бой с гайдамаками, а оттуда – на Чернигов. Спустя четыре дня Щорс уже находился на родной земле.
29-го декабря 1918-го года был практически полностью освобожден Городнянский уезд Черниговщины. Примерно в это же время в указанный район прибывает и Таращанский полк батьки Боженко, который ранее дислоцировался в соседнем с Унечей Стародубе, и двигался в направлении через Клиново. Именно таращанцы в первый день 1919-го года вошли в Городню и еще днем раньше освободили родной город Щорса Сновск.


* * *

В конце 1918-го года немецкие войска покинули Украину. Вместе с ними в Берлин эмигрировал и украинский атаман Павел Петрович Скоропадский (1873-1945). Его бегству предшествовали следующие события. После того, как стало очевидно, что главная опора Скоропадского – немецкая армия – намерена эвакуироваться из Украины, гетман попытался опереться на Антанту и Белое движение. Для этого он отказался от лозунга независимой Украины и объявил о готовности воевать за воссоединение единой России вместе с Белой армией. Однако этим планам не суждено было сбыться, поскольку в декабре 1918-го года он был свергнут лидерами Украинского национального союза Петлюрой и Винниченко. 14-го декабря 1918-го года Скоропадский официально отказался от власти и покинул Киев.
Последний гетман Украины был правнуком Василия Ильича Скоропадского – родного брата бывшего Скоропадского полковника и украинского гетмана Ивана 
Скоропадского. А по материнской линии П.П. Скоропадский происходил из стародубского рода Миклашевских и был прямым потомком Стародубского полковника 

67

Михаила Миклашевского, приходясь последнему прапраправнуком. Родителями последнего украинского гетмана были Петр Иванович Скоропадский (1834-1885) и Мария Анфеевна Миклашевская (1839-1900). Павел Скоропадский родился в Германии, однако в детские годы часто бывал на Стародубщине, где его отец, Петр Иванович Скоропадский (1834-1885) был предводителем уездного дворянства и владел имением. Постоянным же местом жительства семьи Скоропадского был городок Тростянец (Сумская область). В 
1-ую Мировую войну Павел Скоропадский командовал дивизией, затем корпусом. С октября 1917-го года – глава военных формирований Центральной Рады. В конце 1918-го года стал именоваться гетманом Украины, провозгласив создание “Украинской державы”.
В 1918-1945-ом годах жил в Германии. Умер 26-го апреля 1946-го года в одном из баварских госпиталей.


* * *

После бегства Скоропадского власть в Украине перешла в руки еще более враждебной большевизму Директории во главе с В.К. Винниченко (1880-1951) и  
С.В. Петлюрой (1879-1926). Руководители Директории понимали, что их вооруженные силы имеют не слишком большой потенциал, а посему в преддверии борьбы с большевиками очень рассчитывали на помощь англо-французских войск, высадившихся в Одессе, а также уповали на резервы из Галиции.
Петлюра занимал в это время почти всю территорию Украины, за исключением северной части Черниговской губернии и западной части Харьковщины с городом Харьковом. 1-ый бой с Петлюрой был южнее Городни, в районе находящихся там деревень. Со стороны петлюровцев было оказано довольно серьезное сопротивление, но Богунский полк отражал все натиски противника, с боем двигаясь к Чернигову, захватывая по дороге трофеи и пленных.
Один из памятных боев разыгрался под местечком Седнеево на полдороге между Городней и Черниговом. Полк двигался на обывательских подводах, а штаб полка вместе с конной разведкой двигался верстах в 3-5 впереди полка. Не доезжая 10-ти верст до местечка Седнеево, разведка принесла донесение, что местечко занято незначительными силами гайдамаков. Щорс отдал приказ начальнику конной разведки двинуться вперед и занять местечко. Разведка выехала. В полной уверенности, что приказ выполнен и разведка занимает местечко, Богунский полк продолжал дальнейшее продвижение. Но подъехав на расстояние 3-х верст до местечка, увидел всю конную разведку, расположившуюся в рощице около дороги. Разведка объяснила, что она была выбита неожиданно подоспевшим из Чернигова неприятельским отрядом. Тогда Щорс, оставил коней при коновязях, с 38 спешенными кавалеристами неожиданно бросился на местечко. Среди противника поднялась паника, и он обратился в бегство, оставив богунцам одно орудие, 6 пулеметов, весь обоз и много лошадей. На месте боя противник оставил до 30 
человек убитыми, остальные в панике бежали на Чернигов. Это было 10-го января 
1919-го года.
* * *

Овладев местечком Седнеевом, 1-ый Богунский полк двинулся далее на Чернигов. Здесь был разработан весьма удачный по своему замыслу и выполнению план. На ночлет полк остановился в 6-ти верстах от Чернигова. На рассвете было назначено наступление.
Надо сказать, что Чернигов был не простой орешек. В нем находились отборный петлюровский корпус (5-ый корпус армии УНР полковника Бондаренко), артиллерия, броневики.
Щорс главную ставку решил сделать на неожиданность, нестандартность принимаемого решения.
11-го января 1919-го года Щорс приказал:
1) двум батальонам полка имени Богуна начать стремительное наступление еще до рассвета на город на следующий день (причем одновременно с двух направлений – с фронта, и с тыла).
2) третьему батальону – за ночь преодолеть 20-километровый путь, обойти Чернигов с правого фланга и захватить переправы через Десну, чтобы отрезать противнику пути отхода.
Щорс действовал совершенно спокойно, зная, что враг из окружения теперь не уйдет.
Он выделил на вылазку в город десяток артиллеристов для захвата броневиков. И когда броневики выехали на площадь против него, он закричал:
- Молодцы!
На броневиках уже развивались красные флаги. А вслед за броневиками вынесся конный эскадрон.
И эскадрон, и броневики двинулись немедленно по шоссе вслед убегающим в панике к вокзалу петлюровцам. У вокзального моста образовалась пробка из брошенных отступающими покалеченных орудий, из саней и грузовиков. Кавалерия другого эскадрона помчалась прямо по льду Десны к вокзалу, изрубила всех гайдамаков, кто не успел уйти за мост.
1-ый батальон двигался медленнее – он принял на свою цепь первый и самый сильный удар: петлюровский комкор Терешкович ожидал наступления именно со стороны Седнеево.
Если бы не удар Щорса, зашедшего с тыла, со стороны вала, и создавшего невообразимую панику в городе, командир батальона со своей цепью долго бы не мог двинуться с места. Он вел сражение снайперским способом.
Пулеметчики и стрелки, залегшие по огородам, по подворотням дворов и по чердакам еще с ночи, расстреливали мчащихся вдоль улицы гайдамаков и кавалеристов.
Петлюровцы кричали:
- Не бей своих! - видно, думая, что по ним стреляют свои гайдамаки, засевшие в 
обывательских дворах.


69


* * *

Генерал Терешкович, командовавший гайдамаками, был убежден, что красные еще далеко. И поэтому устроил в губернаторском доме банкет для своих офицеров. Пир был в самом разгаре, когда богунцы ворвались в город. На центральной улице Н.А. Щорс обратил внимание на мечущегося всадника, что-то кричащего истошным голосом. Подъехав ближе, узнал в нем командира гайдамацкого корпуса генерала Терешковича. Тот принял богунцев за своих взбунтовавшихся солдат и уговаривал “прекратить междоусобие”.
Щорс крикнул своим конникам:
- Хлопцы, да это ж тот самый Терешкович, которого вы ищите, чтобы повесить!
И. обернувшись к нему, сказал:
- Протрите глаза, генерал! Слышите нашу музыку? Город занят войсками Красной армии. Перед вами командир советской бригады Щорс.
Генерал онемел, но руки все же догадался поднять.
А музыка тем временем продолжала греметь. Играл возвращавшийся с банкета оркестр, который и был захвачен богунцами. Когда выяснилось, что “музыканты” умеют играть “Интернационал”, Щорс приказал играть его непрерывно.
И местные жители, и гайдамаки, слыша торжественные звуки международного пролетарского гимна, решили, что город уже взят Красной армией. В городе поднялась страшная паника. Целыми подразделениями петлюровцы дружно поднимали руки.
Верхом на коне Щорс поспевал везде, складывалось напряженное положение. Быстрым ударом поспешил захватить бронемашины.
Вскоре с юга ударила артиллерия Боженко. Клещи вокруг города сомкнулись.
Часть петлюровцев горожане и богунцы гнали из города на лед Десны, под огонь батальона, направленного Щорсом в обход города.
Вот так, 12-го января 1919-го года Богунский полк, применив тактику своего командира – стремительный обход с фланга и сокрушающий удар с фронта, разгромил шеститысячный корпус Петлюры под Черниговом.
После сражения бойцы подарили Щорсу алую ленту с подписью: “За храбрость товарищу Щорсу от товарищей красноармейцев 8-ой роты 12-го января 1919-го года”.
Выслав эскадроны для преследования бегущих по шоссе петлюровцев, Щорс решил остаться в Чернигове на два дня для приведения в порядок полка и оснащения его новыми трофеями.
Военные трофеи черниговского боя были велики. В Черниговском арсенале был взят запасной склад пулеметов: около тысячи. Было захвачено четыре броневика – “Гандзя”, “Сагайдачный”, “Директория” и “Сичевик”. К вечеру на серых боках их красовались гордые имена: “Ленин”, “Коминтерн”, “Богунец” и “Таращанец”. Было взято 28 полевых орудий и 2 гаубичных и, кроме того, 8 автоматических пушек “точкис”, 
ставших впоследствии популярнейшей артиллерией “богунии” и “таращи”.
Щорс распорядился отписать четыре пушки таращанцам.

70

Богунцы, как ни были скупы на оружие, одобрительно улыбались и говорили между собой:
- Эх, любят же наши командиры, красные бойцы, одни другого, как брат брата, и любит особливо Щорс того чудного таращанского батька. Да и батько стоящий! Боевой! Как огонь! Дарма что старик.


* * *
По состоянию на 1-ое января 1919-го года 1-ая Советская Украинская дивизия состояла из 15 подразделений (6432 штыка, 18 орудий, 1370 лошадей, 98 пулеметов) и имела в своем составе: 1-ый Советский Украинский полк (Щорс Н.А.); 2-ой Советский Украинский полк (Боженко В.Н.); 3-ий Советский Украинский полк (Черняк Т.В.); 1-ый Советский Украинский кавалерийский полк (до января Петриковский-Петренко С.И., с января – Гребенко Ф.П.); Нежинский батальон (Точеный Г.И.); нестроевая рота, команда связи батальона, 1-ый артиллерийский дивизион, хозяйственная часть, база артиллерийского обеспечения, медицинский пункт, 29-ый хирургический отряд, политический отдел, 4-ый эпидемиологический и 2-ой венерологический отряды.
9-го января 1919-го года в состав 1-ой Украинской советской дивизии влился Брянский район пограничной охраны (3-го пограничного округа, всего 352 человека – командир  Боченгард А.А.). Командир 1-ой Украинской советской дивизии Лакотош И.С., военный комиссар Исакович В.Н., начальник штаба Фатеев.


* * *

Даже в дни активных боев с петлюровцами Щорс заботился о выплате жалования своим солдатам. Вот одна из его январских телеграмм по этому поводу:  Телеграмма послана 13-го января 1919- года. Крюковка. Начдиву Лакотошу. Из штаба Богунского полка.
“Я хочу знать, жалование Богунскому полку будет выслано только тогда, когда будут отосланы трофеи в виде пулеметов и орудий, или я неправильно понял, если это так, то подтвердите, что касается высылки казначея Лугинца, то за деньгами в дивизию послан начальник хозяйственной части товарищ Ладоха с доверенность на получение по спискам по желанию (жалования) для полка. Командир полка Щорс”.
Озабоченность Щорса своевременной выплатой жалования вполне могла быть вызвана недовольством среди бойцов, большинство из которых на голом энтузиазме, очевидно, воевать не желали.

* * *

Следующего дня стали известны подробности черниговского разгрома. Из четырех полков двух сводных дивизий Терешковича осталось лишь два полка. Изрублен также весь офицерский полк, несший охрану арсенала и моста, взята почти вся артиллерия, кроме четырех легких батарей, охранявших намеченную врагом естественную линию отступления – киевский тракт.
Захвачен красными или сам перешел к ним весь броневой дивизион в количестве четырех броневиков. Убит корпусной командир Терешкович.
Сведения были утешительными.
Щорс потребовал от конного полка форсировать преследование отступающих, разорвав главные магистрали отступления – шоссе и железную дорогу по направлению к Киеву. Он требовал занять Козелец и Остер.
Половина полка пошла на Козелец, вторая на Остер.
Остер защищался только в двух точках. К рассвету январского дня над домами развевались красные знамена. Закипела деловая работа ревкома у прифронтовой полосы.
Наутро неожиданно нагрянул опаздывавший из-за дальнего обхода через Гомель Гребенко со своим кавалерийским полком 1-ой дивизии.
Кавполк состоял из бывших повстанцев Полтавской и Черниговской губерний. Его командиром стал тот самый Федор Гребенко, который вместе с таращанцами не дошел до “нейтральной зоны”. Контуженного его сбросило снарядом из челна, отнесло течением и выбросило на дальнем берегу. В дальнейшем он формировал партизанские отряды на Полтавщине. Присоединился он к Красной армии, когда та повела наступление на Украину в конце 1918-го года. Так вчерашний “автономный” таращанский атаман и сторонник Центральной Рады стал советским комполка. Конечно, как военачальник, имевший большой опыт командования 20-тысячным партизанским войском, Гребенко вполне мог претендовать на куда более высокую должность в Красной армии, однако так уже получилось, что большевики, очевидно, не вполне доверяли ему.
В Остре Гребенко получил пополнение и одновременно задачу наступать на Нежин, и там соединиться с нежинскими партизанами.


* * *

Богунский полк из Чернигова выступил на Козелец, Таращанский – в направлении  Нежина, объединившись в Веркиевских лесах с нежинскими партизанами под командой матроса Наума Точеного.
В это же время остальные два полка 1-ой Украинской дивизии – Новгород-Северский и Нежинский – взявшие с демаркационной линии направление на Харьков, заняли Бахмач и Конотоп, и шли к Харькову на соединение с ворошиловской группой войск в районе Полтавы.

72

Бригада Щорса двигалась быстро, используя в пути санный способ для 
передвижения пехоты. Впереди его шла фланговым обходом объединенная кавалерия под командою Гребенко.
В это время Петлюра у Киева сосредоточил свои главные силы, судя по данным разведки, в количестве от 15-ти до 18-ти тысяч человек, из которых до 5-ти тысяч прекрасно вооруженных и вышколенных “сичевиков”, обученных и сформированных в Австрии и Германии. Петлюра намеревался дать генеральное сражение идущей на Киев большевистской дивизии в полсотне километров от Киева, у Семиполок, куда он и выдвинул свою “знаменитую”, так сказать, “гвардейскую” бригаду галицийских “стрельцов” в количестве трех полков, прикрытых артиллерией с тыла и флангов, а также двумя броневиками, курсировавшими в направлении Бровары, Дымарки, Бобрик, Бобровицы. С этими броневиками вел бои на своих самодельных броневиках Боженко из Нежина и сковывал их фланговые действия по отношению к Центральной щорсовской группе.
Ночью 24-го января 1919-го года Щорс сделал еще один смелый бросок вперед к Киеву, посадив на сани чуть не весь свой полк, и под прикрытием ночной метели обошел с левого фланга петлюровцев у Семиполок и прижал их к железной дороге у Рудна – Бобровцы, где “сичевики” попали под обстрел таращанской артиллерии с трех курсирующих по линии от Нежина боженовских бронепоездов – двух самодельных и одного настоящего петлюровского бронепоезда “Сечевик”, взятого Боженко в “броневом” поединке и уже переименованного в “Коммунист”.
Щорс во время этого внезапного флангового обхода взял в плен целиком прикрывающий “сичевых стрельцов” мобилизованный из крестьян Киевщины полк, сдался без боя, после смотра распустил крестьян по домам с наказом честно работать для Советской Украины.
30-го января богунцы и таращанцы объединились у Погребцов и Гоголево. Дальше Щорс повел в наступление на Киев (к Броварам) все объединенное войско (то есть около семи тысяч штыков, не считая гребенковской кавалерии, насчитывавшей уже до тысячи пятисот сабель).
1-го февраля Щорс повел наступление на Бровары лесом, тянущемся от Семиполок до самого Борисполя, в котором засела фланговая группа “сичевых стрельцов”: скрываясь лесом, Щорс обошел центральную группу “сичевиков” в Броварах, отрезал ее от правого фланга (Борисполя) и, маневрируя движением своими батальонами, он ворвался в Бровары прямо из лесу, поливая не ожидавших его оттуда “сичевиков” пулеметным дождем со своим знаменитым боевым кличем: “Пожарники, за мной!” (то есть: “Пулеметчики, за мной!”). Этим маневром Щорс разом покончил с центральной “гвардейской” группой. И, взобравшись на колокольню в освобожденных от неприятеля Броварах, Щорс любовался видным с нее как на ладони Киевом, а также и паническим бегством остальных двух “сичевых” полков, окружаемых повсюду таращанцами и богунцами.
Этот стремительный и отважнейший бой под Броварами в двадцатиградусный мороз и решил судьбу Киева.


73


* * *
Здесь в Броварах состоялась встреча Щорса с командующим Украинского фронта Владимиром Антоновым-Овсеенко. Впоследствии тот опишет эту встречу в своих мемуарах так: “Познакомились с командным составом дивизии. Щорс – командир 1-го полка (бывший штабс-капитан), суховатый, подобранный, с твердым взглядом, резкими четкими движениями. Красноармейцы любили его за заботливость и храбрость, командиры уважали за толковость, ясность и находчивость...”
Петлюра, узнав о разгроме своей знаменитой “гвардейской сичевой бригады” Щорсом, бежал из Киева, не оглядываясь, как говорили бойцы: покатил “колбасой до Житомира”. И 5-го февраля высланная в Киев разведка донесла Щорсу, что петлюровцы оставили Киев и спешно отходят на Васильков и Фастов. В городе уже восстановлена самим городским пролетариатом и руководящими большевиками-подпольщиками советская власть.
В 10 часов утра 5-го февраля Щорс ввел знаменитые героические полки – 
1-ый Богунский и 2-ой Таращанский – в Киев. Он был встречен на Подоле движущейся с Крещатика делегацией киевлян (арсенальцев) хлебом-солью, уложенными на двух блюдах с вышитыми украинскими узорами полотенцами, на одном из которых красовалось нашитое красным: “Миколе Щорсу”, на другом “Батьку Боженко”.


* * *

На следующий же день Антонов-Овсеенко огласил телеграмму из центра о вручении Богунскому и Таращанскому полкам почетных красных знамен, а их командирам Щорсу и Боженко – наградного оружия.
После взятия Киева, согласно распоряжению начальника дивизии Лакотоша, Щорс был назначен комендантом украинской столицы – города, в котором он провел свои юношеские годы. В течение десяти дней Щорс был полновластным хозяином Киева, расположив свою комендатуру на углу Крещатика и Думской площади (ныне Майдан Незалежности). О времени его пребывания  в этом городе имеются весьма противоречивые сведения. Кое-кто упрекает Щорса в излишней жестокости и произволе, в том числе, реквизициях имущества и денег у населения, расстрелах без суда и следствия. Другие, напротив, акцентируют внимание на конструктивных делах Щорса. Исследователи гражданской войны в Украине часто любят сравнивать командира богунцев Щорса с еще одним дивизионным военачальником – командиром Таращанского полка “батькой” Боженко. Вместе с тем, это были люди весьма разного склада.





74


* * *

Отношения щорсовцев и таращанцев с ЧК в период пребывания их в Киеве были в целом непростыми, если не сказать конфликтными. Да и в целом, бытует мнение, что в этот период в большевистском движении Украины шла жестокая борьба между двумя лагерями красных. Водоразделом были разные убеждения о дальнейшей судьбе Украины. Одни относились к так называемым большевикам самостийникам, видевшим Украину самостоятельным государством в составе 3-го Интернационала. Другие были пророссийски настроены и считали, что Украина должна быть не более чем автономией в подчинении московскому правительству Советской России. С немалыми основаниями можно утверждать, что дивизия Щорса относилась к первым. После двухнедельного отдыха в Киеве дивизия получила приказ продолжить движение на запад.
Щорс дал Боженко благословение на поход на Васильков, Таращу и Винницу. Разведка доносила, что путь на Васильков свободен, должно, Петлюра “лупанул” на Фастов. 
Боженко велел пехоте погрузиться в эшелоны и двигаться на Васильков скорым маршем, а сам пошел с кавалерией в обход с фланга, через Глеваху.


* * *

Загремели первые орудийные выстрелы со стороны неприятеля. По звуку разрывов было ясно, что противник бьет через голову таращанцев по Киеву из дальнобойной. Слышны были только разрывы. Но по звуку своих ответных артиллерийских выстрелов батько догадывался, что артиллерию неприятеля Хомченко нащупал. Петлюра, отступивший к Василькову, очевидно, повел теперь наступление на Киев, или, разведав о наступлении таращанцев, повел контрнаступление. Надо было опять снять неприятельскую артиллерию. Батько повернул к Боярке, откуда слышна была пальба богушевского броневика, и, поскакав к броневику, крикнул:
- Чего же ты топчешься, Богуш, что я тебя конем обгоняю? Двигайся без остановки до Василькова и крой врага долой с пути, а я его тут саблей поддержу.
Броневик помчал к Василькову, а батько взял наискось и полетел с эскадроном на Глеваху и Дроздовку, предполагая в той стороне местонахождение дальнобойки, обстреливающей Киев, и приказал полку, погруженному в эшелон, что должен был пойти вслед за броневиком, высадиться под Васильковом и взять город немедля.
От Глевахи до Василькова было километров девять с гаком. А Васильков, видно, не сдавался: с двумя бронепоездами вел поединок Богуш. Наконец, закрепившись на закруглении у будаевского поворота, он взял под боковой обстрел железнодорожный профиль – дугу на Васильков – и свалил один бронепоезд “Мазепа” под откос. А другой бронепоезд “Сичевик”, увидев, с какой удобной позиции бьет красный “Гром”, “поджавши хвост, как собака, - как говорил потом Богуш, - потянул хвост аж до 

75

Фастова”.
Батько Боженко как раз и подошел к Василькову в этот момент. Таращанцы, разлютовавшись, рубили сичевиков без пощады. Попробовали, было, сичевики сдаваться, да не берут таращанцы.


* * *

А в это время “Гром” гремел уже по Фастову, преследуя “Сечевика”, пятившегося задом.
Взяв Васильков, немного отдохнув, таращанцы двинулись на Фастов. Разгромленный снарядами Богуша, Фастов был оставлен петлюровцами, не принявшими бой.
Фастов был взят совместными действиями обоих знаменитых полков – Богунского и Таращанского. Из Фастова богунцы пошли по направлению Житомира – на Харьков, на соединение с Ходорковским партизанским отрядом Шамеса, а таращанцы – налево, в направлении Таращи, куда многим из них, естественно, хотелось завернуть. И это в особенности создавало настроение нетерпеливого неистовства. Все, что стояло на пути к Тараще, сметали они с силой рвущегося вихря. Однако батько сдерживал этот порыв к своей хате у бойцов и категорически заявлял, что до тех пор, пока не будет ликвидирован неприятель на основном направлении – к Виннице, он не отклонится к Тараще.
И хоть батьку и самому хотелось установить в своей Тараще советский порядок, а, может, и погостевать денек-два, да повидаться со стариками-сверстниками, с которыми когда-то в детстве пас он батрачонком коней на таращанских заводях – сурово осуждал он тех, кто рвался “до дому”.


* * *

Второму батальону Кабулы, который сам был белоцерковцем, поручил идти на Белую Церковь и освободить ее от банды Зеленого.
Кабула ночью окружил Белую Церковь, снял заставы Зеленого при переходе через Рось, взял Зеленого живым. Он отправил его к батьке, а сам пошел на Таращу, не задерживаясь в Белой Церкви гостеваньем. По пути он окружил Таращу, Ракитное и Ольшаницу, разогнал бандитов – и только с боем добрался до Таращи, где перед тем побывал уже Гребенко со своим кавполком и установил советскую власть.
В Тараще на трибуну вышел усатый старик, старый знакомый таращанцев, отец командира Ф. Гребенко и старый друг батьки Боженко, и сказал в ответ:
- Мы гордимся вами, таращанцами, сверх всего гордимся старым другом моим  
В. Н. Боженко, которому велю передать от нас, что в обиде мы на него, что не прибыл он до нас самолично, и, может, если еще будет возможность, то пущай не забывает свою родину. Ну, только знаю я его думку, что он за родину считает весь бедняцкий класс во  

76

всем свете, и в том его правда, бо бедняк бедняка бачить здалека. И если б не подранили меня еще на “ нейтральной зоне”, то вы знаете, сынки, что был бы я с вами. Да вот охрамел.
Нечего было отвечать молодому Кабуле, как только поблагодарить старика и извиниться за обидные упреки его храброму сыну.
Поблагодарив Таращу, сходя с трибуны, Кабула получил от населения каравай и вышитый крупными цветами рушник с надписью: “Знаменитому земляку Василию Назаровичу Боженко от родной Таращи”.


* * *

В самом Вчерайшем, окруженном со всех сторон, были захвачены петлюровские резервы, не успевшие уйти на Казятин с эшелонами, так как по линии на Казятин батько пустил три бронепоезда.
Боженко, чувствуя себя победителем, решил амнистировать пленных, и предложил им влиться в Таращанский полк, а кто не захочет, разойтись по домам. Половина пленных влилась в полк, другая половина была отпущена по домам. Это был первый батальон знаменитого Палиева “куреня смерти”.
- Курень смерти, а не умеете умереть, - острил батько. – А ну ж, расстреляйте мне сами своих офицеров.
Петлюровцы не решались.
- Ну, тогда я прикажу вашим офицерам расстрелять вас.
И батько предложил десятку взятых в плен белых офицеров расстрелять сдавшихся своих “стрельцов”, пообещав им пощаду. Офицеры согласились. И после этого “стрельцы” без рассуждений расстреляли их.
Однако один из офицеров перемаскировался и не был выдан сдавшимся петлюровцам. И в ту же ночь рота “куреня смерти”, получившая обратно оружие, под предводительством этого офицера напала на штаб-квартиру, решив расправиться с батьком Боженко. Но батько расквартировался в другом месте и гранатой, брошенной в штаб, были убиты два писаря и дежуривший ординарец... Таращанцы, поднятые тревогой, уничтожили восставших петлюровцев до одного и дали клятву никогда больше не доверять врагу.


* * *

Доставить Зеленого к батьку Кабула поручил комвзвода Коняеву и дал ему целый взвод для этой цели, потому что надо было прогнать того поганого атамана через всю Белоцерковщину, где было немало сочувствующего ему кулачья, которое и могло отбить пленного предателя.
В Поволочи стояли нежинцы, шедшие резервом вслед таращанцам. Они уверили, 

77

что Боженко находился уже в Фастове, а не во Вчерайшем, и Коняев погнал Зеленого на 
Фастов, решив, что так ближе. Это и испортило все дело. В Фастове у Коняева Зеленого отобрали чекисты.
Особый отдел и доставил Зеленого в Киев, где он был амнистирован и, вызволившись на свободу обозленный, поднял всю кулацкую банду на Киевщине против советской власти. Долго потом жалел Кабула, что не зарубил Зеленого на месте или, что не послал его к Боженко поездом.
Коняев был арестован.


* * *

После занятия Фастова был взят курс на Бердичев и Житомир. Предстоял поход на Казятин.
Кабула по приказу батька из Таращи повернул на Сухой Яр и Яновку в обход Казятину, а батько пустил по направлению к Казятину броневик Богуша и два импровизированных броневика под командою Милькова и Якутовского. Это были простые платформы с установленными на них шестидюймовками.. Колеса пушек до половины засыпались песком, а по бортам закладывался заборчик чуть выше метра и поперек – листы железа, да по бортам платформы торчали в разные стороны пулеметы. А рядом с этой платформой еще два-три ничем не защищенные платформы со снарядами и пассажирский вагон, тоже без всякой брони.
Эти три броневика, по выражению Богуша, “подняли страшный скандал” под Казятином. Собственно, скандал получился с Палием, делавшим заслон для штаба Петлюры, отступавшего в Винницу. Побросал Палий в Казятине на площадках 16 тяжелых орудий, успев лишь поснимать с них замки, и сбежал на Винницу со своим расстрелянным “куренем смерти”. В этом же курене без исключения “стрельцы” были добровольцами и наполовину являлись кадровыми офицерами и “политичными диячами”, то есть украинскими эсерами и меньшевиками.
Бежал Палий. Однако же успел во время бегства из Казятина взорвать мосты, депо и водокачку, задержав на несколько дней продвижение красных войск.
Но ему в обход шел из Яновки на Голендры Кабула и из Махновки на Литин шли богунцы. Богунцы подтянулись к Хмельнику, и оба полка получили приказ брать Винницу. Богунскому – с северо-запада, а таращанскому – с северо-востока.


* * *

После взятия Бердичева 8-го марта 1919-го года Щорса назначают начальником 1-ой Украинской советской дивизии. Это случилось во время нахождения командира в Казятине (Винницкая область). Щорс сдал командование 1-ым Богунским полком своему помощнику Квятеку, а сам принял от Лакотоша командование дивизией, вошедшей в 

78

состав сформированной 1-ой Украинской советской армии. Таким образом, в возрасте 23 
лет Щорс стал самым молодым начдивом в истории российской армии. Начальником штаба дивизии был назначен Сергей Кассер, бывший царский офицер. Должность политкомиссара дивизии занимал тогда Исакович, который был знаком со Щорсом еще со времен Унечи, где помогал организовывать политработу в Богунском полку. Командование Богунским полком принял Казимир Квятек.


* * *

Батько, не медля ни минуты, выступил в поход. Он пошел с кавалерией на Прилуки. В направлении Винницы шли богунцы.
Два кавалерийских отряда, не подозревая о движении друг друга, мчались к Виннице, поддерживаемые курсирующими по линии от Голендров тремя бронепоездами, а их пехотные резервы следовали за броневиками, частью на подводах.
Богунский конный полк вел сам комполка Кощеев, прозванный бойцами “Кащеем Бессмертным”.
Кощеев догадался, что где-то по той стороне линии мчится батько Боженко с Калининым и Кабулой, снялся от Пятничан в галоп и пошел на Винницу, невзирая на грязь и распутицу.
Однако и батько не стерпел и от Вахновки тоже сорвался в галоп. Ему не терпелось поскорее взять Винницу да захватить там, может, и самый штаб Петлюры.
Кощеев, проскочив мост со стороны Пятничан, ворвался первым в город, никак не ожидавшим такого налета. По улицам спокойно разгуливали офицеры, ухаживая за дамочками. Офицеры, увидев влетевшую в город кавалерию на разномастных конях с красными бантами в гривах, бросились по сторонам. Кавалеристы кинулись прямо на вокзал, зная, что там как раз и находится то, что им нужно.
- Петлюра завсегда на колесах. На колесах Директория, а под колесами и вся территория, - острили богунцы.
Пути у вокзала были забиты эшелонами, и едва богунцы не захватили самого Палия, а, может, и Петлюру. Под самым носом у богунцев проследовал на Жмеринку стоявший на парах штабной состав.
Кавалеристы подскакали к оставшимся на станции паровозам. Первым делом выбросили машинистов, выпустили пар и залили топки, а потом уже бросились на бегущих врассыпную недобитков “куреня смерти”.
Богунцы заняли город и объявили его на военном положении. Все это произошло за какие-нибудь два часа.
В это время от Вахновки к Виннице примчался Боженко. С командой “в атаку!” он кинулся к вокзалу.
Богунцы, завидев мчавшуюся к вокзалу густым строем кавалерию и, догадавшись, что это идет в атаку Боженко, с хохотом выбросили большой белый флаг из простыни.
Старик глазам своим не поверил и крикнул:

79

- Останавливай лошадей! Добродии сдаются! – стал сдерживать своего Орлика, переводя его на рысь.
Таращанцы едва сдержали коней перед самым вокзалом.
А навстречу им с насыпи отделилась делегация, шествующая под белым флагом.
Впереди ее выступал высокий статный человек без шапки, с черными усиками, лихо закрученными вверх: он нес на расшитом полотенце огромный, еще дымящийся хлебище.
- От тебе и на! – сказал батько.
С хлебом-солью был Кощеев. Как ни старался состроить Кощеев торжественную мину, но не мог сдержать улыбки.
- Встречаем тебя хлебом-солью, дорогой товарищ Боженко, так как Винница уже занята нами, - и Кощеев поклонился.
- Как так? Распросукины вы сыны! Так вы насмешку строите надо мной? – Боженко не понял шутки, отвернулся и пошел прочь, не приняв от Кощеева подношения.
Кощеев и сам не рад был, что оскорбил старика.
Появился Щорс. Он знал уже обо всей обстановке, так как сам наблюдал за движением одной и другой кавалерии с броневика.
- Не сердись, дорогой Василий Назарович, что поспели богунцы на минуту раньше тебя. Дорога у них оказалась короче твоей... Добро пожаловать в Винницу!
- Нет, не могу простить я этой шутки тому молокососу, - кивнул батько в сторону Кощеева. – И прошу тебя, товарищ начдив, разреши идти мне на Жмеринку, и дай мне эту операцию провести одному, без твоих молокососов.
Щорс расхохотался и согласился.


* * *

Винница была взята 18-го марта.
Стиснутые богунцами и таращанцами со всех сторон, не ожидая в такую распутицу наступления, петлюровцы не успели эвакуировать город.
Синежупанники, набитые в теплушках, так и остались на путях. Успел укатить на соседнюю станцию, в Жмеринку, только штабной состав.
Петлюра потерял вторую свою столицу, оказавшись в тяжелом положении. Войска его были разрублены, будто шашкой на две неравные доли. Успевшая отойти винницкая группа под командой атамана Волошенко попала под удар 2-ой Украинской советской дивизии в районе Вапнярки.

* * *

Боженко вскочил в село, повернул лихого коня и крикнул своим кавалеристам:
- За мной! На Жмеринку! Налегай, хлопцы! Жмеринка наша!
Таращанцы повернули за ним едва остывших коней, и помчались добывать себе 

80

славу.
В Гневани пересек разгневанный батько железнодорожный путь и дал тут инструкции подоспевшим броневикам и пехоте, а сам так и не сходил с коня до самой Жмеринки, взяв ее в ту же ночь внезапным ударом.
Бронепоезд Богуша обрушился на Жмеринку своим смертоносным огнем “из четырех, как из двенадцати”.
И с гиком ворвалась в Жмеринку конница. Это было 20-го марта.
Трофеи батька в Жмеринке были неисчислимы, и он успокоился лишь теперь , и, забыв обиду на богунцев, положил гнев на милость, великодушно задаривая их – сверх взятых ими в Виннице – своими трофеями.


* * *

Надо сказать, что кавалеристы Гребенко достаточно хорошо проявили себя в борьбе против “республиканских” войск Симона Петлюры, захватив в марте-апреле 
1919-го года вместе с другими советскими частями Ходорков, Бердичев, Литин, Бар и другие города.
Под Литином кавалерия Гребенко нанесла поражение петлюровскому Черноморскому корпусу, который, кстати, серьезно превосходил атамана в живой силе.
Позднее большевистское военное командование перебросило 1-ый кавалерийский полк на польский участок фронта. Однако командир полка и его подчиненные явно не рвались в бой с “польскими захватчиками”, а в ряде случаев даже вообще уклонялись от борьбы с ними. Странное поведение  Гребенко и его конников вряд ли можно было объяснить их трусостью или же тем, что в глазах гребенковцев польские войска были для советской Украины чем-то лучшим, нежели немцы, гетманцы, петлюровцы или деникинцы. Объяснялось все как раз по-другому. Гребенко и его подчиненным, чем дальше, тем больше не нравилась политика коммунистов в Украине, с их продразверсткой и насильственным насаждением совхозов. Вполне возможно, что бойцы 1-го кавалерийского полка не ощущали особого желания защищать власть, не оправдавшую их надежд.
Большевистское военное командование, своевременно получив сведения о разложении 1-го кавалерийского полка, решило перебросить его на деникинский фронт. Теоретически его расчет был вполне правильным: с “золотопогонниками”, заклятыми врагами трудового народа, гребенковцы будут биться на совесть, независимо о того, любят они власть коммунистов или нет, а это, в свою очередь, надолго отвлечет их от возможного выступления против этой власти. Однако все оказалось далеко не так просто...





81


* * *

После освобождения в марте 1919-го года силами богунцев Винницы, а следом за ней таращанцами была захвачена стратегически важная станция Жмеринка. Петлюра, отступил в Каменец-Подольский. Пользуясь тем, что основные силы советских войск действовали на юго-западном направлении, Петлюра решил нанести неожиданный удар со стороны Коростеня – Бердичева и захватить Киев.
Главному атаману войск Директории удалось скрыто перебросить две дивизии стрельцов Коновальца в район Новоград-Волынска и Сарны.
К концу марта 1919-го года Петлюра начал контрнаступление на киевском направлении. В результате наступления петлюровским войскам при поддержке галичан и белополяков удалось занять Житомир, Бердичев, Коростень и тем самым открыть себе прямой путь на украинскую столицу.
Одновременно из района Любинец значительные силы белополяков ударили в тыл между Киевской группой войск Украинского фронта и Белорусско-Литовской советской армией Западного фронта.
Положение на правом крыле Украинского фронта приняло угрожающий характер.
Возникла опасность расчленения войск Украинского и Западного фронтов, прорыв противника к Киеву и Гомелю.
Пройдя с боями 180 километров, войска Петлюры дошли до реки Ирпень (35 километров от столицы).
26-го марта Антонов-Овсеенко смог остановить петлюровское наступление на Киев.
Красные пошли на встречное наступление. Мощный удар советских войск застал петлюровцев врасплох...


* * *

Для исправления сложившегося положения из-под Винницы в район станции Городянка были срочно переброшены Богунский и Таращанский полки в район Бородянки и преградили тем самым путь Петлюре на Киев.
Судьба Киева висела на волоске. Из Коростеня атаман Коновалец все силы бросил вдоль железной дороги. За бронепоездами двигались эшелоны сечевиков. Богунцы успели добраться до станции Бородянка – 50 верст от Киева. Под обстрелом петлюровских поездов выскакивали из вагонов ротами и вступали в бой. Совместно с наспех сколоченной дружины железнодорожников, поддерживаемые огнем бронепоездов, штыками опрокинули передовые курени петлюровской армии. Наутро подкатили из Винницы нежинцы, из Киева отряды рабочих. Отступая, сечевики пытались взорвать железнодорожный мост через реку Тетерев. Смельчаки богунцы из 3-го батальона Гавриченко, перебежав мост, оборвали уже шипящие бикфордовы шнуры и разбросали 

82

пироксилиновые шашки. У моста, срезанный в ногу из пулемета, упал Квятек. Залитого кровью, вытащила его из огня Соня Алтукова, сестра милосердия. В командование полком вступил Данилюк.


* * *

Бои под Коростенем затянулись. Весенняя ростепель, непролазная грязь, прочно укрепленные позиции и два бронепоезда, раскатывающие по пяти выходящим веткам, затрудняли наступление. Зато к Киеву поставлен прочный заслон.


* * *

В последние дни марта ожесточенные бои развернулись под Бердичевом. Город этот торчал у Петлюры бельмом в глазу.
К этому времени 2-ая Украинская советская дивизия заняла у Проскурова городки Литин и Летичев, северо-западнее Винницы.
И совместно с войсками бердичевского боевого участка выходила на тылы куреней атамана Коновальца.
Это и толкало Петлюру к захвату города. Вот потому-то петлюровцы и повели наступление из Житомира на Бердичев.
Как и Коростень, Бердичев имел стратегическое значение на подступах к Киеву. Не меньше значил этот город и для советского командования.
Узел дорог и опорный пункт прикрывали фланг и тыл дивизии Щорса. Только лишись его, и враг сразу же рассекает фронт. И 2-ая дивизия в районе Вапнярки оказалась бы в окружении. Поэтому сюда спешно стягивались советские полки.
В этот момент у Бора скопилась сводная группа из четырех кавалерийских полков, направлявшихся разными путями на участок, угол которого составляли Жмеринка – Проскуров с юга и Шепетовка – Проскуров с запада. Движение же конницы должно было быть направлено с юго-востока на северо-запад.
Первым к намеченному для развития кавалерийского удара участку подошел Гребенко, шедший на пересечение железной дороги в направлении Литин – Бар.
Кабула, посланный Боженко ночью на Немиров для разведки, столкнулся с конницей Гребенко, имевшей теперь около двух тысяч сабель, кроме артиллерии и пехоты.
- Заворачивай назад, Кабула! – закричал Гребенко. – Что ты ходишь по моим следам, славу мою перехватываешь?
- А у нас и своей достаточно, - отвечал, смеясь, Кабула.
- Как твой батько на тебя, злющий? – спрашивал Гребенко. – Слыхал от твоего старика упреки на тебя за Зеленого. Я и сам его боюсь.
Кабула, смущенный упреком Гребенко, выругался так, что конь под ним дрогнул, 

83

но не повернул разведку, как предлагал ему Гребенко, а пошел на Немиров.
- Вишь, какой ты необузданный! – упрекнул его Гребенко. – Говорю ж тебе: не ходи по моим следам, не трать попусту время, а то тебя за это батько еще раз плетюгами угостит.
- Ты, гляди, на него не наскочи, - ответил Кабула, - он на тебя еще до сих пор серчает, как ты своих на Десне летом бросил да на Москву пятки смазал, - кольнул в отместку Кабула на прощание, напомнив тот несчастный случай, когда Гребенко один раз в жизни  впал неожиданно в панику и ни с того, ни с сего мотнулся в Москву.
- Что ж ты меня, как змей злой, жалишь? Я ж пошуткувал с тобой, Павло. А ты мое сердце без дела стревожил!
Гребенко ударил коня плетью и помчался вперед на Литин.


* * *

У Литина стоял, нацелясь на Винницу с фланга, черноморский “кош” Петлюры, против которого была выставлена Щорсом застава. Щорс намеревался окружить Петлюру через Медвежье Ушко. Гребенко дошел до Медвежьего Ушка, и, дав небольшой роздых коням, затем понесся в обход Литину, отрезал артиллерию неприятеля. Ударил неожиданно по противнику, окружил его и взял в плен наполовину. Другая половина черноморского “коша” удрала в Летичев, повредила мост через Згарь и не дала коннице возможности из-за начавшегося паводья продолжать преследование.
Со стороны Бердичева уже шел через Хмельник на слияние с конной группой 
1-ый червоноказачий полк. Под его-то сабли и попала бежавшая в панике от гребенковских сабель вторая половина черноморского “коша” со всем командным составом. Растерялись от неожиданности, поднимали руки вверх, моля о пощаде, не только рядовые стрельцы, но и их главари.
Червоные казаки ворвались в Деражни, где при помощи повстанцев разгромили проскуровский заслон Петлюры. Открывалась соблазнительная перспектива – наступать на Проскуров. Но в это время Петлюра ударил по незащищенному коростеньскому направлению и взял Житомир и Бердичев, создав новую серьезную угрозу Киеву по всем трем направлениям.
По требованию Щорса конница была повернута на Староконстантинов – Изяславль – Шепетовку отрезать противнику путь отступления от Бердичева.


* * *

В Киеве продолжалась паника. Под Бердичевом шестой день шел бой, и город переходил из рук в руки. Туда спешно перебрасывались таращанцы, снимаясь из 
Жмеринки и гоня впереди себя свои эшелоны с трофеями на Киев. Эшелоны задерживались впереди и задерживали Боженко.

84

Боженко вынужден был энергично вмешаться, и только путем суровой расправы с вредительской комендатурой, создавшей непроходимую пробку на железнодорожных узлах, добился, наконец, продвижения эшелонов к Бердичеву и Киеву.
Щорсу было поручено командовать бердичевской группой, оставив Винницу на Нежинский полк. Щорс принял команду, перебросив, согласно приказу, богунцев под команду Боченгарда на коростеньское направление.
Щорс попросил присылки броневиков с Южного фронта и выехал к топчущейся на месте (у Бора) кавалерии.
Наконец, конная группа, на целую неделю задержавшаяся из-за распутицы (червонные казаки – в Деражне, а Гребенко – в Баре), вышла на Староконстантинов. Но дорога была непроходима. Идти в рейд без артиллерии не рекомендовалось, а между тем колеса артиллерии увязали в грязи по колодки.
Червоные казаки, увязшие с артиллерией в болоте между Меджибожем и Пилевой, сняли бурки, шлемы и полушубки, бросили все это в грязь. Пошли к Староконстантинову и заночевали, дожидаясь подхода гребенковского Первого полка, чтобы вместе атаковать Староконстантинов. Но Гребенко отставал на целый переход, тоже увязнув в грязи с артиллерией.
Червоные казаки, не дождавшись его подхода, сами атаковали на рассвете Староконстантинов. Без единого артиллерийского выстрела, рощей обойдя Григоровку, неожиданно среди бела дня ворвались они в город и взяли петлюровцев в рубку. Кроме побитых в бою, было взято в плен около пятидесяти одних офицеров. 


* * *

В Бердичеве творилось нечто невообразимое. Началось все с того, что некоторые части, недостаточно укомплектованные, как например, Шестой полк, остались без обуви.
Шестой полк снялся с позиций у Пятигорки и пришел в Бердичев, требуя обуви и пищи. В этот же момент на житомирском направлении разбежался весь Двадцать первый полк по тем же мотивам и – сверх того – ввиду недостатка патронов. Между тем, у 1-ой дивизии, например, эшелоны ломились от огнеприпасов. Но их не удалось перебросить из-за загруженности путей, движение по которым плохо регулировалось соответствующими организациями, спорившими между собой о праве регулировать движение.
Расстрелом вредителей на бердичевском узле батько Боженко помог освобождению путей и улучшению дальнейшего движения. Он посадил здесь временно своего коменданта.
Ввиду отхода Двадцать первого полка из Житомира в направлении Бердичева Девятый полк вынужден был тоже отойти по линии Кодня – Татаринка. Таким образом, Особая сводная дивизия расползлась, оставив свои позиции. Да еще подлил масла в огонь подошедший Пятый кавалерийский полк, устроивший погромы в Бердичеве и после этого 
забравшись в эшелон, требуя отправки его на Житомир, в то время как остальные полки 

85

оставляли Житомир, и надо было защищать, по крайней мере, бердичевский участок.
Щорс немедленно бросил батальон таращанцев с Боженко на Бердичев, приказав остальным двум батальонам, выдвинувшимся уже на двадцать пять километров от Жмеринки в направлении Каменец-Подольска, оставить свои позиции и также выехать спешно к Бердичеву.
Боженко мчался на своем самодельном бронепоезде, погрузив в прицепные вагоны один батальон под командой своего комбата Калинина, и взяв с собой разведывательный кавдивизион и артдивизион в количестве двадцати восьми орудий.
Повернув от Казятина в сторону Бердичева, Боженко примчался к назначенному месту и вступил в бой немедля, сгружая со своих площадок орудия под артиллерийским огнем со стороны Пяток.
Наступление таращанцев увлекло и Девятый полк в бой.
В первый же день противник покинул деревню Пятки и побежал в панике на Чуднов. Скраглевка тоже была занята.
Батько сделал передышку в ожидании Щорса с бронепоездами и подхода остальных двух таращанских батальонов с Кабулой.
Однако ночь оказалась неспокойной. В Десятом полку поднялась заварушка.
К десяти часам вечера на станцию Бердичев прибыл на бронепоезде “Грозный” Щорс.
Комбриг Сводной дивизии Шкуть докладывал ему о положении на боевом участке. Он сообщил об успешных действиях Боженко, но в конце вынужден был прибавить, что в Десятом полку неблагополучно. Полк погрузился в эшелон и требует отправления его в Казятин, ввиду того, что он, мол, имеет сведения, что сменяется на этом участке таращанцами, что, кроме того, люди босы, голы, не одеты, два месяца не получали жалованья.
В это время появился с рапортом Боженко.
- Спать, Василий Назарович, пока нам не придется. Надо разоружать Десятый полк. Кто командир? – спросил Щорс у комбрига.
- Курский Александр, - отвечал комбриг. – Бывший кадровый офицер царской армии, отчаянный пьяница и наркоман.
- Что ж, пойдем с ним разговаривать. Ты, Василий Назарович, прикажи оцепить станцию и выставить пулеметы против эшелона Десятого полка. Тут все дело, видно, в этой сволочи.
Подошли к бунтующему эшелону, Щорс услышал трескучую хулиганскую ругань. То ругался сам комполка Курский.
Щорс шел, по обыкновению, с ручным пулеметом под мышкой и, подойдя вплотную к вагону, откуда слышалась ругань, сказал:
- Кто тут Александр Курский – выходи!
- Это я Курский! – вывалился из вагона пьяный комполка, а за ними спрыгнули и его молодцы - телохранители.
Телохранители направились к Щорсу.
- Стоять смирно! – гаркнул Боженко и поднял руку с плетью.
В тот же момент Курский выхватил револьвер и навел его на Щорса в упор, но 

86

мгновенный удар батьковой плети выбил револьвер из его руки. Курского схватили таращанцы. Вокруг эшелона выросли густые ряды окружающих эшелон таращанцев.
- Не буду!.. – упал на колени перед Щорсом Курский.
- Вызвать весь полк из вагонов! Выходи наружу! – скомандовал Щорс.
Из вагонов посыпались красноармейцы.
- Кто тут поддерживает этого мерзавца? – спросил Щорс, показывая на Курского, ползающего на коленях. – Имеются претензии? В чем ваши претензии?
- Жалованья не получали... Обуви нет... – послышались голоса.
- Выходи, покажи ноги, ты, что кричишь, - вытащил Щорс из рядов кричащего верзилу. – А на тебе что – сапоги или лапти?
- Сапоги, - смутился верзила.
- А ну, вываливай карманы!
Из вывернутых карманов покатились золотые монеты, брошки, серьги.
- Откуда это? Кто тебе это жалованье платил?
- Жидов обирали.
- Значит, на бандитском жаловании состоишь? Обыскать всех и арестовать грабителей.
В это время Курский заревел:
- Пощадите меня!.. Ввек не забуду! Сам расстреляю всех бандитов! Водка меня довела. Я честно служил советской власти.
- Не больно честно, - отвечал Щорс. – Во время наступления врага бежать с участка, без боя! Сдавай орудие – заберите его и всю его банду – под суд Трибунала. Полк завтра выступит на позицию, а пока всех разоружить Я командир этой группой. Дезертиров, предателей беспощадно расстреляю. Слышите все это?
Построенный у вагонов полк молчал. Щорс обошел его и сказал:
- Не поддавайтесь провокации и панике, товарищи! Отдаю вас под команду командира Таращанской бригады товарища Боженко. Распределить по ротам, с рассветом – на позицию.
Щорс, получив приказание возглавить боевой участок, срочно прибыл с одним батальоном таращанцев в Бердичев. Его глазам предстала странная картина. Гнутая линия обороны проходит сразу за городом. Полки самовольно оставляют позиции и атакуют свои теплушки. Распаренный, шинель по пояс в грязи, с наганом в руке, он метался, как одержимый, силой загоняя в окопы разнузданную пехоту. Поработали тут крепко петлюровские лазутчики, насыпали страху, нагородили обещаний. Под местечком Райки в штыки встретил с таращанцами передовой курень из корпуса атамана Оскилко. Поднимал бойцов из окопов, подбадривая, призывал за собой в атаку. Город переходил из рук в руки. Отдавали и тут же брали обратно. За белый день не успевал расходиться над головами едучий черный дым, пушечная пальба рвала ушные перепонки...
Киев обил все провода, требуя переброски из Винницы остальных полков, Таращанского и новгородсеверцев. Терпел, покуда можно. Сперва запросил Боженко. За ним вслед прибыл и 3-ий полк Тимофея Черняка.
Напор сечевиков на Бердичев не ослабевал. Петлюра бросал свежие пополнения, 
прибывающие из Галиции. Кроме орудия, он действовал  словом – в воззвании, 

87

обращенном к советским войскам, лживо писал, что Киев окружен, борьба напрасна, и советовал разойтись по домам. Еще-де “не хочется убивать своих людей”.
Выдохлись, как видно, петлюровцы. В канун Пасхи, 5-го апреля, атаман Оскилко начал отчаянные попытки прорваться к окруженцам в Коростене. На рассвете под колокольный звон сечевики бросились в атаку у села Могильное. Богунцы встретили их свинцом и штыками. Поубавив спеси, сами перешли в наступление. Вместе с нежинцами 10-го апреля ворвались в Коростень. Затухали атаки и под Бердичевом. Нынче таращанцы и новгородсеверцы оставили у города окопы и двинулись за отступающим противником. Щорс, грязный, утомленный до крайности, но с облегченным чувством, вернулся в штаб. И тут ждали добрые вести: взяты Одесса, Проскуров, Староконстантинов.
Под Бердичевом сечевые стрельцы обратились в паническое бегство.
Сам атаман Коновалец едва не попал в плен. “Тикайте, батьку, бо Щорс на подходе!” - с диким воплем ворвался в штаб атамана сотник Задериус. “Да ты пьян, скотина!”  - сказал Коновалец и надавал сотнику по мордасам.
В ту же секунду на улице со страшным грохотом разорвался тяжелый снаряд. А на окраине Коростеня зачастили ружейно-пулеметные выстрелы. Это в город на плечах отступающих петлюровцев ворвались передовые части 1-ой Украинской советской дивизии.
Коновалец вскочил в какую-то таратайку и, неистово настегивая лошадей, спасся бегством.
Случилось это 7-го апреля.
К 10-му апреля положение в районе Коростеня было восстановлено.
В апреле начался быстрый откат армии Петлюры на запад.
12-го апреля советские войска освободили от петлюровцев Житомир.
17-го апреля – Каменец-Подольский.
20-го апреля – Гусетин и Новгород-Волынский.


* * *

Западная группа войск Директории в конце марта–первой половине апреля была полностью разгромлена. Ее жалкие остатки бежали на Запад.
Одновременно потерпела поражение и южная группировка петлюровцев.
В районе Тирасполя часть этой группировки, в том числе основные силы Запорожского корпуса – всего около 8 тысяч человек – советские войска прижали к Днестру.
16-17-го апреля петлюровцы перешли по Бендерскому мосту на территорию Бессарабии, оккупированную тогда румынскими захватчиками.
Там они были интернированы. А затем переправлены румынскими властями в Галицию.
Другая часть южной группировки противника еще во второй половине марта была 
окружена 2-ой Украинской советской дивизией.

88

Случилось же это в районе Вапнярка – Бирзуля. Данная группировка была разгромлена 31-го марта 1919-го года.
Около 10 тысяч петлюровцев сдались советским войскам. Южная группировка противника прекратила свое существование.
К концу месяца Киевская группа войск, преобразованная в 1-ую Украинскую советскую армию, преследуя отступающего противника, вышла на рубеж Олевск, Шепетовка, Проскуров, Могилев-Подольский и далее на середину течения Днестра до Дубоссар.
Передовые части армии на отдельных участках выдвинулись в пределы Восточной Галиции.
Рейд красной конницы по тылам петлюровцев (Хмельник – Летичев – Дережна – Литин – Бар), выход войск Красной армии на Подолье вынудили Директорию и правительство УНР эвакуироваться из Проскурова.
Причем часть правительства и Директория драпали в Ровно, часть – в Каменец-Подольский, еще одна часть – в Станислав.
В итоге, в конце марта–первой половине апреля 1919-го года основные силы Директории были разгромлены.
Под ее властью осталась только узкая полоса территории Подольской губернии.
Почти вся Правостороння Украина оказалась под контролем большевиков и тут снова была установлена Советская власть.


* * *

В мае 1919-го года 1-ая Украинская дивизия добилась существенных успехов и начала продвигаться на запад Украины.


* * *

Следует отметить, что весной 1919-го года 1-ая Украинская дивизия Щорса представляла собой весьма крупное и боеспособное соединение, которое играло ключевую роль на всем киевском военном театре украинского фронта. Личный состав дивизии насчитывал около 12 тысяч бойцов. На вооружении дивизии, не считая персонального стрелкового и сабельного оружия, имелось более 200 пулеметов, около 20 арторудий, 10 минометов, бомбометы и даже бронепоезд. Также дивизия располагала собственным авиаотрядом, имели в своем составе батальон связи и маршевое подразделение. Основные силы дивизии были представлены четырьмя полками: Богунский (командир Квятек), Таращанский (Боженко), Нежинский (Черняк) и 4-ый полк (Антонюк). По этническому составу дивизия Щорса была многонациональной – помимо 
русских, украинцев и белорусов, здесь служили также поляки, чехи, словаки, румыны и 
представители других народов. Имелись даже китайцы (не исключено, что это были 

89

китайские солдаты, которых в 1917-ом году в Унечу привезла Ф. Хайкина). 
Одной из главных проблем в гражданскую войну была острая нехватка квалифицированных руководящих кадров. При стремительно растущей численности рядового состава, командные должности наиболее грамотных испытывал огромный дефицит обученных офицеров. Приходилось выдвигать на командные должности наиболее грамотных красноармейцев, выделяющихся на общем фоне своими ценными качествами. Понимая серьезность этой проблемы, Щорс в мае 1919-го года издает приказ о создании в Житомире “Школы красных командиров”, для обучения в которой было отобрано около 300 красноармейцев, которые должны были постигать все премудрости командного дела. Отметим в связи с этим, что Щорса, как командира, всегда характеризовала тяга к строевой подготовке – ей он уделял повышенное внимание. Помощником начальника дивизионной школы Красных командиров в июне 1919-го года был назначен М.П. Кирпонос.
Весной 1919-го года Таращанский полк разворачивается в два полка, а после приобщает к ним 1-ый Волынский – создается Таращанская бригада. Некоторое время полки бригады носят название “украинские советские”, но летом во время реорганизации в 44-ую стрелковую дивизию название “таращанская” распространяется и на них. Таким образом, в этот  период Таращанская бригада под командой Василия Боженко состоит из 391-го, 392-го и 393-го Таращанских полков.
К началу июня 1919-го года дивизия Щорса по решению Реввоенсовета республики была включена в состав 12-ой Украинской армии. При этом район боевых действий для щорсовцев не изменился – они по-прежнему действовали на западно-украинском направлении, где к началу лета 1919-го года достигли впечатляющих успехов. Однако вскоре на фронте наступил перелом. Напряжение на фронтах гражданской войны достигало своего пика летом 1919-го года. Ключевым плацдармом в борьбе за власть для большевиков становилась Украина, где события развивались весьма угрожающим для красных образом. На юге и востоке Украины активно наступали белогвардейские подразделения, а с запада и юго-запада крепко нажимали совместные силы поляков и петлюровцев. Говоря о западном направлении, отметим, что, по большому счету, весь этот фронт держала дивизия Щорса, которая должна была противостоять ожидавшемуся здесь натиску петлюровцев, галичан и поляков. И этот натиск не заставил себя ждать. Мощность наступления петлюровских войск началась с прорыва фронта у города Проскурова (Хмельницкий). Вскоре пали Староконстантинов и Шепетовка. В это же время на севере поляки взяли Сарны и продолжали движение в направлении на Киев. В таких условиях возникла серьезная угроза потери Житомира, который был ключевым пунктом на пути к украинской столице. Для исправления ситуации большевистское командование в июне-июле 1919-го года разработало план контрнаступления, в результате которого Щорсу удалось отбить Староконстантинов, Жмеринку и Проскуров, отбросить петлюровцев за реку Збруч (левый приток Днестра на Подольской возвышенности). Однако 16-го июля 1919-го года Украинская Галицкая армия вновь перешла в наступление. Одновременно с ней с запада выдвинулись белополяки. Щорс организует отступление в район Коростеня, оставляя город за городом.


90


* * *

Боженко занял Шепетовку и Изяславль одной кавалерией, пехота еще подходила.
Батько только к ночи, доконав и разбив неприятеля, обосновался на новой штаб-квартире, уставший, но довольный победой.
Ординарец раскупорил бутылку французского коньяка, добытого в штабе. Батько понюхал его, повертел, посмотрел на непонятную этикетку и, приставив к губам, опорожнил, вытер рукавом губы, закусил черным хлебом с салом.
- Давай-ка, Филя, чаюхи! Да позови мне эскадронных.
- Страсть как хочет говорить с вами эскадронный Лоев, который только что вернулся из Киева.
- Лоев? – поднял брови старик, и вдруг будто стал озабочен. – Зови, говорю!
Вошел Лоев с перевязанной рукой.
- Что случилось, эскадронный?
Лоев стоял, потупясь.
- Страшно сказать, батьку.
- Да ты говори! – заволновался Боженко, как бы предчувствуя, что что-то недоброе за этим упорством.
- Мамаша твоя дорогая умерла, не серчай, батьку, за горькую весть, - вдруг произнес эскадронный, и слеза блеснула в его рыжих ресницах.
- Как умерла? Что ты несешь?
Батько вскочил, и лицо его перекосилось от боли. Любимую жену свою звал он “мамашей” после того, как сам заслужил у своих бойцов прозвище “батько”.
Не мог этому поверить Боженко и закричал:
- Отвечай мне, эскадронный: где ты сведал на мою голову такое горе? Не может же этого быть, чтобы умерла моя матушенька, зозуленька моя! Неслыханное ж то дело.
- Не рад я, батьку, высказать тое горе, да сам видел я смерть ее.
- Какая же то смерть? – вновь закричал Боженко. – Убили ее? Кто убил?
- Убили, под поезд бросили, - отвечал Лоев.
- Где убили? Кто убил? Говори мне, отвечай! Контра у спину бьет! Знаю! Ножом у спину! Га? Собирайте войска к походу, зараз мы выступаем! – кричал батько и в бешенстве метался по комнате, потрясая кулаками.


* * *

Весть о батькином горе разнеслась в мгновение ока по всей таращанской бригаде, по всему Изяславлю и Шепетовке, вместе с приказом о выступлении. И еще не дошедшие 
с поля боя полки и батальоны услыхали об этом и поспешили к батьку.
Бойцы еще не знали, куда батько Боженко поведет их, да и батько еще сам не знал 

91

хорошенько, куда двинет их полки. Но все понимали, что поход теперь будет не вперед, а назад, к возмездию.
По словам Лоева, возвратившемуся из отпуска, выходило, что жену Боженко перерезало поездом на станции Бердичев.
Но как попала она под поезд? Была ли то ее неосторожность или ее кто-нибудь столкнул? Со всей очевидностью было ясно, по крайне мере для самого батька, что смерть его жены не случайность, а замаскированное подлое убийство.
Во-первых, толковая и расторопная Федосья Мартыновна, имевшая специальный мандат на проезд в военных поездах в прифронтовой полосе, посланный ей Боженко, должна была иметь все возможные по тому времени удобства для проезда. Все знали батька, и ее никто бы не посмел столкнуть с поезда, да она бы и не далась – женщина она была крепкая и решительная – из тех, кто не даст себя в обиду.
Да и дело было на самой станции Бердичев. А между тем, выходило так, что она попала под идущий поезд.
Батько возложил смерть жены на железнодорожную охрану Бердичева. Охрана была злая на Боженко, так как неоднократно он имел столкновения с железнодорожными комендатурами по поводу получения нужных для его войск эшелонов. Так, однажды он избил плеткою какого-то расфранченного коменданта в пышном красном галифе, показавшего ему фигу. А в самом Бердичеве расстрелял, приговорив судом трибунала, уже целую банду, затесавшуюся в комендатуру и создававшую систематически пробку с эшелонным продвижением на этой важной узловой бердичевской линии – да еще в самый разгар сражения.
И вот ему казалось, что смерть жены под колесами поезда именно на станции Бердичева не случайное совпадение, а совершенно очевидная месть со стороны еще не добитого осиного гнезда вредителей.


* * *

В то время как Изяславль гремел и пылал весь поднятый на ноги, и вся бригада готовилась  к походу, сплачиваясь отовсюду, батько Боженко бился головой о стену и то плакал, как ребенок, то ревел, как плененный лев.
- Милая моя! Голубонька моя!.. Ох, и що ж то ты наробыла?.. Так хиба ж ты?.. Свои?.. Та хиба ж то свои?! То ж агентура, то ж Петлюра, а не советская власть... Задавила мою любу... Хто мени верне мою любу... Сердце мое... Хто мени мою душу верне?..
Узнав о горе Боженко, Щорс отправился к нему на встречу. Когда он вошел к Боженко, он не узнал своего геройского командира. Это был убитый горем старик, смертельно утомленный человек.
- Спасай меня, Николай, умру. Вот хорошо, что ты навестил меня! Ой, горе, 
Николай, нет моей мамаши! Ох, и отомщу я тем проклятым гадюкам! Камня не оставлю! Рельсы кровавые поскручиваю руками! Своими руками! – стонал батько, мечась из 
стороны в сторону, как больной в бреду, на своем скорбном ложе, на кушетке, покрытой 

92

буркой.
Подушка была измята и мокра от батькиных слез. Щорс, коснувшись ее рукой, бережно и незаметно вытер руку и погладил батька по согнутой спине.
- Успокойся, дорогой Василий Назарович, герои не плачут. И такому герою, как ты, слезами горю не помочь. Убийц мы найдем и жестоко накажем. Я уже отдал распоряжение найти в Бердичеве виновных и арестовать их и сообщников. Я сообщил в Киев о постигшем тебя несчастье самому правительству. И вот уже есть ответ правительства. Мы представили тебя к Золотому оружию и имеем приказ правительства вручить тебе его.
Щорс вынул из суконного свертка золотую саблю и поднес ее Боженко. Боженко покосился на саблю, перевел глаза на Щорса – и вдруг искра безумия, испугавшая Щорса, засветилась в этом взоре.
- Великодушно извиняюсь, - сказал старик. – Золотым оружием мое горе не прикупить и сердце мое лестью не унять. Не золотою саблей, а кровавой саблей добывал я свободу для народа. И за ту мою кровь!..
- Неладно говоришь, батько! – сказал Щорс. – Нехорошо говоришь! Не для личной жизни мы, большевики, отдали свою судьбу, а будущему человечества. Так знай же, что эта сабля тебе не для покоя дается, а дается для боя за советскую власть. На, получай ее с честью, и с честью носи!
- Нет больше моей слезы! Куда выступать дальше? Приказывай.
- На Дубно и Ровно, - ответил Щорс.


* * *

После взятия Дубно Боженко направил Пятый Таращанский полк на Ровно на соединение с партизанскими отрядами Рыкуна, Прокопчука и Бондарчука. Вместе с партизанами они должны взять Ровно.
Закрепившись в Дубно, Боженко планировал развивать операцию дальше на Радзивилло, Броды ко Львову и на Кременец-Зборна к Тернополю, чтобы выйти на соединение к восставшим внутри Галиции, против новых союзников Петлюры – белополяков и галичан.
Ввиду этого батько затребовал к себе Кочубея и Кабулу для инструкции в Дубно.
Кочубей и Кабула приехали поездом и сразу со станции ввалились к Боженко.
Еще проходя через писарскую штаба, они услышали в соседней комнате громкий батьков голос, кого-то грозно распекавший, и, войдя, увидели незабываемую сцену. Перед батьком стояло пятеро дюжих загорелых таращанцев, и бережно поворачивали перед ним застенчиво краснеющую красивую девушку – панночку лет восемнадцати.
- Та вона ж як крулевна, папаша! Диви, яка красуня!
- Что это за собачьи дурощи! Та когда уже я выбью с вас эти выдумки? До последнего конца, говорил вам, до бабы не касайся!
- Да мы же жалеем тебе, папаша, особенно, когда видим, когда ты грустишь по 

93

поводу смерти “матки”, предоставляем тебе эту дивчину в жинки. Она сама согласна за тебя замуж. Разве мы против согласия? Сама заявила охоту. Ты же ее сам спасал. Чи ж ты не памятаешь?
Наконец, батько не вытерпел и, рассердясь, поднял плетку-тройчатку над головой и со всего размаху окрестил ею незатейливых сватов.
Девушка вырвалась и убежала. А таращанцы, поеживаясь от батькиного угощения, все еще не унимались, уговаривая:
-Да пожалей же ты себя, отец! Чего ты нас и себя мучаешь? Ты горюешь, а мы страдаем... Весь народ страждает, на тебя глядячи... Вить такой красавицы и в свете не найдешь! А она по тебе душу не чает.
- Арестовать этих негодяев! – закричал батько и кивнул Кабуле.
- Да и мы сами никуда не уйдем. Раз мы задумали такое дело, то – пока закончим, хоть ты убей нас, отец, имеем всеобщее решение. Все бойцы тебя при том сватают.
Кабула вытолкал таращанцев за дверь.
Батько немедленно перешел к делу, по которому затребовал Кочубея и Кабулу. Расспросил у Кочубея о состоянии Пятого полка, к которому он относился ревнивее всего еще и потому, что наличие этого полка – уже второго по счету таращанского полка – довершало комплектование полной таращанской бригады. До сих пор батько хоть и звался комбригом, но имел всего один полк. Правда, по численности полк этот превосходил иные бригады – чуть не тысяч десять штыков. Но батько обижало то, что это все еще не полноценная бригада, и он сам как бы не полный комбриг.


* * *

Таращанская бригада вырвалась из линии общего фронта дивизии – Новоград-Волынск – Староконстантинов – Проскуров и шла уже клином, рискуя все время попасть под фланговый удар: справа наступали белополяки, а слева, от Кременца – петлюровцы. В тылу орудовали банды Струка, Волоха, Орлика, Зеленого, Жожеля, Шепеля, Ангела и совсем недавно появившегося со стороны Коростеня Соколовского.
Движение таращанцев вперед без оглядки начинало беспокоить штаб дивизии и самого Щорса. И Щорс укрощал Боженко и требовал от него взятия Дубно и Ровно. Однако батько ни в коем случае не хотел выдвигаться пока дальше в западном направлении – на Львов и Ковель. Создав заслон со стороны Луцка, повернул основные свои полки на проскуровское направление, вышел в Кременце и соединился с богунской бригадой, гребенковцами и червонными казаками.
Батько отлично понимал опасность дальнейшего устремления клином.
Но сразу остановить задуманный план он не мог. Однако же, чтобы оградить себя от упреков Щорса, способ нашелся легкий и обычный – проделать этот рейд на Львов 
силами новых ровенских и дубенских партизан, влитых в недоформированный еще Пятый полк.
Батько на броневике подъехал до Рудки и, остановившись на изгибе линии у 

94

железнодорожной будки, стал ждать появления своей бригады. Оглядывая в бинокль  незнакомую местность, и ожидая от нее всяких неожиданностей и фокусов, он вдруг почему-то подумал, глядя в сторону Млынова, что не с этой стороны появится Кочубей или Кабула,  а с обратной – с той, что вот уже час как находится под жесточайшим обстрелом артиллерии.
- А ну, прекрати огонь! – махнул батько условно рукой. - Никакого черта кругом нету.
Действительно, громы утреннего артиллерийского обстрела, произведенного бронепоездом Боженко, нагнали такую панику на белополяков, что они в своем бегстве от Радзивиллова не опамятовались и у Бродов, и Кабула с Рыкуном со своими четырьмя партизанскими эскадронами прямо на спинах бегущих влетели в Броды. Представители города во главе с ксендзом вышли навстречу “красным дьяблам”, прося их помиловать мирное население.
Боженко, дождавшись Кочубея, приказал ему, чтобы тот через два дня явился к нему в Дубно для доклада и разработки дальнейшего плана похода.


* * *

Через три дня Кочубей выехал в Дубно по вызову батька. Вызов был лаконичный – дальнейшее развертывание боев в направлении на Львов приостанавливалось.
Не успел Кочубей уйти от батька, как послышался стук в дверь и голос Фили:
- Товарищ комбриг, тут до вас делегация от пожилого сословия. Дило от всех, секретно.
- Секретов у меня от командиров нет, окромя стратегии. Зови делегацию!
Вошли двое старичков.
- Прошем пана! - начал дедушка.
- Прошем пана! – повторила бабушка.
- Садитесь! Говорите, та покороче!
С их польского говора Кочубей, присутствовавший при этом, понял, что нанесена кровная обида и эту им обиду нанес батько, и они требуют, чтобы восторжествовала справедливость, чтобы кто-то на ком-то должен жениться. И только после долгих встречных вопросов Боженко к старичкам, Кочубей понял, что старички требуют, чтобы батько женился на их дочери.
Наконец, Боженко задал ехидный вопрос:
- Та где же невеста? Как же я на ней женюсь, когда я ее никогда не видел? Может, она рябая, или старая?
- Такой красуни нет ни в Виннице, ни в Московии, та ни во Львове, ни в Парижу, - выхваливали старики свою дочку.
И тут Кочубей вдруг вспомнил ту сцену со сватовством в первый день своего приезда в Дубно, и сказал батьку:
- Должно быть, речь идет о той красавице, что тебе хлопцы сватали, что ты от 

95

офицеров отбил.
- Та я ж не сватав! – сказал батько.
Он вдруг поднялся из-за стола и крикнул:
- Филя! Позови мне из-под ареста тех проклятых сватов!
А стариков он спросил:
- Где ваша дочь?
- Вдома, пане маршал. Коли б ваша армия не ворвалась в Дубно – не була б наша доня дома. Замордовали б ее паны офицеры и на смих кинули.
- Так и идите ж и скажите ей, что я на ней не женюсь. Бо я уже старый. Но если хочет ваша донька быть при нашем войске, то пускай будет. Или при штабе – за хозяйку, или возле меня.
Дедушка с бабушкой низко поклонились и попытались даже поцеловать руку “маршала”. Но Боженко отстранился.
Ушел и Кочубей. Уходя от Боженко, он понял, что батько идет на хитрость ради спокойствия и уверенности в нем бойцов и для этого берет Гандзю за хозяйку.


* * *

В Дубно к Боженко приехал за инструкциями Кабула. Он подошел к батьковой штаб-квартире, к знакомому маленькому домику в две комнаты и, отворив двери в писарскую, удивился. Писари спали, склонившись на столы и положив головы на локти. А на полу вдоль стенок сидели ординарцы и тоже спали.
“Что они, угорели, что ли?” – подумал Кочубей. “Что если и батько угорел?” – с беспокойством Кочубей открыл дверь в комнату батька и удивился еще больше. Батька не было, спал на кушетке только Филя.
Кабула испуганно разбудил Филю.
- Что за сонное царство? Где батько? – громко стал спрашивать Кабула.
- Довожу я до вашего сведения, что папаша вчера женился.
- Женился?
- Женился, хотя не крестился, но обязательно она примет православную веру, она католичка, - выпалил Филя.
- Где батько? – гневно переспросил Кочубей.
- У невесты, - ответил Филя. – Я готов вас к нему проводить.
Они подошли к дому, у которого Филя остановился и показал на занавешенные окна.
- Здесь теперь батькина квартира.
В доме было тихо. Только за углом шагал таращанец, охранявший батькин покой. Увидев Кабулу и Филю, часовой мотнул головой и на вопрос Фили отвечал:
- По первому требованию велено будить. Стучи в энто окошко.
Кабула со всей силы постучал в оконную раму кулаком.
Окно мигом распахнулось, и батько, заспанный, появился в окне. Он сделал знак, что сейчас выйдет.
96

Батько появился через пять минут и, ткнув Кабуле руку, сказал:
- Ударим противнику во фланг, хватит топтаться на одном месте. Имею приказ от Щорса, что дадим последний генеральный удар.


* * *

Когда Боженко с Кабулой подходили к штаб-квартире, навстречу им выбежал начштаба и сообщил, что в бригаду прибыла инспекция из центра.
- Какая такая инспекция? Что ей требуется?
- По всем статьям, и, кажется, лично от Троцкого, товарищ комбриг. По кавалерии, по артиллерии, и по инфантерии...
Боженко вошел в штабное помещение.
- Инспекция? Откуда? – едва поздоровавшись, задавал батько вопросы окружившим его приезжим инспекторам.
На стене висела во всю стену проколотая трехверстка.
- Вот я вас вначале проинспектирую, - батько подошел к карте.
- Где и какая нам противостоит армия?
- Украинская! – ответил один из инспекторов.
- Врете! Мы Украинская армия. А противостоит нам контрреволюционная армия, - Боженко повторил свой вопрос. – Так, где же находится позиция моей бригады? Долго я еще буду стоять в ожидании, кто покажет мне позиции? Не знаете? А где же и кого вы будете инспектировать? Кем же подписаны ваши мандаты, интересуюсь? Вацетисом? Троцким? Скажите тому, кто подписывал мандаты, что здесь дураков нет, что они сюда дураков засылают. Инспектировать будете на фронте, все равно в нашей стратегии ни хрена не понимаете. Вот посмотрю я – годны вы до бою али нет. Артиллерию знаете? Что такое репер? Что такое навесная стрельба? Не знаете? А кого вы приехали инспектировать? Среди прибывшей инспекции ни один не проронил и слова. Не знали ответа или боялись связываться с таким, как они определили, невменяемым комбригом? - Им многое снилось еще в дороге – страшновато было ехать к Боженко – такая трясуха даже и сны не нагоняла.
- Пока вы, инспектора, свободные, я приму решение, допускать ли вас к инспекции.
Инспектора задом-задом двинулись, было, к двери.
- Стой! Стой! – закричал батько., вглядываясь в одного из них. – А ну-ка, ты вот, останься, что-то я тебя примечаю! Остальные идите! Это ты, собачья душа, командовал в Киеве расстрелом арсенальцев: Я тебя узнал. Это ты меня, слаборучка, не дострелил? Так я тебя сейчас, сука, раздеру!
Батько вытащил свой огромный парабеллум и направил на побледневшего инспектора. Не выстрелил.
- Жалко, что на всяку собаку еще трибунал нужен! – вздохнул батько.
Заговорил до командиров полков, которые находились в это время в штабе. – Оце е той самый катюга, что мене катував... Да кого ж представляет эта инспекция? Возьмите его под охрану.
97

* * *

- Товарищи командиры! – обратился батько ко всем собравшимся. – Я позвал вас для того, чтоб обмиркуваты, что делать с инспекторами. Допускать их к людям?
Боженко приказал ввести того самого “инспектора”, в котором узнал он сегодня утром своего прошлогоднего палача.
“Инспектора” ввели. Боженко задал ему вопрос:
- Кто ты такой, пес, признавайся! Фамилия? Бондаренко? А сейчас по “мандату”? Гавриленко? Кем был до революции?
- Жандармский ротмистр.
- А у гетмана?
- Главный комендант киевской варты.
- Арсенальцев убивал?
“Инспектор” промолчал.
- Нечего сказать? – продолжал батько. – А Лысу гору помнишь?
- Помню.
- А меня не вспоминаешь?
- Нет.
- Запоморочился. А сколько раз ты на Лысу гору на расстрел революционеров водил? Молчишь? Сколько людей ты расстрелял?.. Без числа? Ну, а на меня какой пес и за что тебе донес? Что это за бутылка, что у тебя нашли в сумке? – спросил батько, вынимая из кармана маленький пузырек. – Чья это мертвая голова на этой бутылочке? Твоя, гад? Кто тебя, спрашиваю, сюды послал? Главком? Какой главком? Глаголев?
- Нет, не Глаголев.
- А кто такой Глаголев? Тоже жандарм?
- Нет, он партийный.
- Партийный? А зачем он тебя сюда прислал?
- О том написано в мандате.
- Замолчи о мандате, гад. Кто тебе и для чего дал эту бутылку?
- Замначштаба главкома Басков.
Боженко обратился к писарю.
- Пиши, писарь, все то, что слышишь, все пиши, так как это идет трибунал... – снова батько заговорил с “инспектором”. – Так я спрашиваю, нащо он дал тебе эту бутылку?
- Для вашей смерти.
- Эге, для моей, - сказал батько, и страшная улыбка исказила его лицо. – Не вгадав... для твоей... От я тебя заставлю из нее содержимое выпить. Но это сделать еще успеем... Сейчас кажи, стерво: кто такой Басков?
- Жандармский полковник, мой бывший начальник, а теперь он пользуется доверием Троцкого.
- От какой у нас тыл, бодай ему болячка! – сказал батько, тяжело вздохнувши. – 

98

Выведите его до тюрьмы, так как у нас есть другие дела.
Когда “инспектора” вывели, Боженко попросил соединить его со Щорсом.
Наконец, батька позвали к проводу. Щорс его ждал на телефоне в Житомире.
- Арестовал инспекцию главкома, - докладывал батько Щорсу. – Предаю суду трибунала и расстрелу.
- Пошли ко мне, - говорил Щорс.
- Не могу: в дороге устроят побег, будет как с Зеленым. Дозволь расстрелять на месте.
- Не допросив подробностей, не расстреливай, шифровкой передай мне суть допроса. Без моей санкции ничего не делай.


* * *

Переговорив со Щорсом, Боженко обратился к собравшимся командирам:
- Проведем военный совет: поговорим о военных боевых делах, так как думаю, у кого на сердце спокойно, а у кого тревожно, о том, что делается и происходит на нашем фронте.. Не я, и не вы в том не виновны, то, что берем, снова бросаем. Это бой,  а не игрушки, людская кровь – не игрушки! Но у меня мысль, что кто-то с нами играется! Конечно, не штаб дивизии, там Щорс – все знают Щорса, мы знаем, что он не враг. А что делается и откуда оно все такое. Мы шли, шли, как полагается, и дошли аж до Карпат, що уже Венгрию было видно. И уже от Кабула доходил до Львова, он уже в Бродах, а Калинин почти до Тернополя дошел, когда на тебе: “Поворачивай бригаду!”. На других участках фронта тяжело. А где другие полки – славный Богунский, Новгород-Северский, Нежинский? Что нам за всех справляться?
Батько закашлялся от волнения и стал набивать трубочку, намереваясь приступить к главному. Он еще раз откашлялся и вдруг спросил комполка Калинина:
- Каково положение на твоем фронте?
- Фронт, отец, наша ответственность, - отвечал Калинин. – Рассыпан, растянут он и клином врезался до отказа, а в это время враг концентрирует сильный удар под Проскуровом. Я считаю, что надо доложить обо всем Щорсу. Не думаю, чтобы для Щорса оказалось особенно неожиданным то, что мы здесь видим. Но приказ о движении на Проскуров подписан Щорсом и это дело фронта, а не тыла.
- Молодец Калинин, люблю, когда правду смело говорят. А ты, Кабула, какое имеешь мнение?
- Я, отец, имею такое мнение: генеральное сражение дадим там, где оно приспеет. Под Проскуровом? Ну, дадим под Проскуровом. Уходить от родины далеко сейчас нельзя.
- Верно сказал, сынок: надо давать генеральное сражение.
Кабула получил приказ Боженко возвратиться к полку и “тихо” сняться с позиций и идти на Кременец – на смену Калинину. Калинин же из Кременца направится на Ямполь. Сам батько из Дубно избрал путь на Острог и Шепетовку.


99


* * *

Под Проскуровом у Черного Острова засланный отряд из отборных галицийских стрелков был смят одним батальоном богунцев. Два резервных батальона, направлявшихся на Аркединцы в обход Буга, получили неожиданную возможность перейти Буг у Черного Острова. Перейдя мост, богунцы двинулись на Редкодуб, чтобы под прикрытием бронепоезда наступать на Проскуров.
Эскадронам таращанцев было приказано ударить по Аркадинцам и установить связь с Нежинским полком, идущим из Летичева на Межибужье.
Галицийская кавалерия, заметив обход пехоты к Черному Острову, прорвалась к Аркадинцам, имея задачу обойти с тыла перегруппировавшуюся красную пехоту и сбить ее при переходе через мост. Этот рейд был ловко рассчитан галичанами.
Кочубей с Кабулой решили ударить во фланг появившейся на горизонте галицийской коннице.  Эскадроны стояли в прикрытом лесу под холмами. Получив команду, они бросились на галичан. Галичане, ошеломленные неожиданностью, остановились. Кабула своими эскадронами на полном ходу ворвался в середину конной колонны галичан и разрубил ее пополам. 
Боженко получил сообщение о том, что богунцы у Черного Острова прорвались дальше через Буг по мосту под прикрытием огня броневиков, подошедшего со стороны Деражни, но галицийская кавалерия в свою очередь вырвалась в рейд на участке Нежинского полка, оставившего позиции и ушедшего назад к Деражне. Это его обеспокоило: первоначальная диспозиция боя была сломлена этим позорным бегством нежинцев с ответственного участка. Это был тот неудачный момент боя, которым воспользовалось петлюровское командование, выиграв время на перегруппировке советских войск. Положение спасли лишь отчасти своим кавалерийским маневром Кочубей и Кабула. Прорвавшаяся в незащищенный участок кавалерия галичан была задержана ими: частью изрублена и частью взята в плен, а та, что успела повернуть назад, помчалась к Шумовицам и попала под сабли бригады червоных казаков. Вся Двадцатая кавалерийская бригада галичан была уничтожена, а две пехотные дивизии смяты и отогнаны у Черного Острова богунцами.
Но если б не предательство нежинцев, вышедшие из Бора новгород-северцы заняли бы Новую Ушицу и при поддержке из флангового наступления был бы взят не только Проскуров, но и Каменец-Подольск. Слух о бегстве нежинцев и о прорыве галичан заставил богунцев, дравшихся уже на подступах к Проскурову, вновь отступить к Черному Острову.
Начинало темнеть, шел сильный грозовой дождь, и утомленность бойцов не позволяла богунцам, которые вновь перешли Буг, наступать на Проскуров.
Между тем, эта ночь и решила все в исходе боя. Петлюра подтянул около шестидесяти тысяч войска, то есть пустил здесь в дело абсолютно все свои резервы, состоящие главным образом из галичан. Красной армии не удалось закрепить за собой Проскуров. Опасаясь нового прорыва, Щорс приказал своим полкам отступить на исходные позиции. Это было ударом для Щорса.
100


* * *

То, что нежинцы не выстояли под Проскуровом, вызвало необходимость выравнивания фронта и втягивания обратно выдвинутого клина, то есть отказ от немедленного похода на Галицию. К тому моменту и главный центр галицийского восстания был ликвидирован.
Нежинский полк, затребованный Щорсом с фронта, подошел в эшелоне к Житомиру. Полк не конвоировался: командиры его были отозваны раньше и преданы суду за измену под Проскуровом. Полк получил приказ стать в Житомире на отдых и переформирование.
На подъезде к Житомиру, эшелон стал сбавлять ход, и нежинцы начали волноваться. Паровоз дал тревожные гудки и остановился в чистом поле. Нежинцы высыпали на насыпь, крича машинисту:
- Что ты стал в чистом поле? Давай ход! 
Но навстречу шел паровоз с прицепным тендером и несколькими вагонами. Встречный поезд остановился в нескольких саженях от эшелона. С паровоза спрыгнуло десятка четыре человек. Впереди шел Щорс.
- Назад, к эшелону! По вагонам! – закричал Щорс, подходя к сгрудившейся на насыпе толпе.
Под правой рукой держал он ручной пулемет “Люйс”.
- Как назад! – дерзко отвечали выступившие вперед заводилы. – Ты кто такой? Что за приказ явился? Очищай путь, давай ход на Житомир!
- Я – Щорс, и не видать вам ни Житомира, ни отдыха, ни боя, если не будете делать того, что я вам прикажу.
- Ух, ты, какой герой! Тащи сюда пулеметы! – крикнул один из нежинцев.
Щорс переложил гранату в левую руку и из нагана на месте уложил провокатора.
- Если кто шевельнется, взорву всех! – крикнул Щорс, перекидывая гранату в правую руку. – По вагонам!
Нежинцы оторопели.
За плечами у Щорса стояло сорок человек курсантов, вышедших против полка, в которых было около трех тысяч человек. Нежинцы, побуркивая, стали залезать в вагоны.
Щорс махнул рукой, и по насыпи потянулась цепочка вооруженных ручными пулеметами курсантов. Цепь с пулеметами построилась против эшелонов. Паровоз от нежинского эшелона был отцеплен.
- Выходите, складывайте оружие и стройтесь по ротам, - скомандовал Щорс 
нежинцам.
Нежинцы медленно и неохотно стали вылазить из вагонов, складывали оружие, отходили вниз, под насыпь, и начинали строиться.
Они не знали еще хорошенько, что же Щорс им готовит  и какая участь ждет их.
И когда они построились, их всех до одного курсанты Щорса проверили карманы на наличие в них оружия, боеприпасов.
Затем Щорс к ним обратился:
101

- Стыдно вам, нежинцы! У вас за плечами подвиги. Сейчас вы совершили вину. Но сознаетет ли вы всю подлость и позор, что вами совершены и в чем заключается ваше предательство? Понимаете ли вы, за что я вас разоружил?
- Сознаем!.. Понимаем!.. Знаем!..
- Прощать это невозможно. Искупите свою вину в бою. А сейчас на отдых и переформирование.


* * *

В один из июльских дней 1919-го года командир 1-го кавалерийского полка Федор Гребенко получил приказ передислоцировать вверенную ему часть на деникинский фронт. Однако в назначенное время гребенковский полк там не появился. Несколько долгих дней вообще не было известно, где находятся кавалеристы и их командир. Наконец, 1-ый кавалерийский полк “нашелся” в Таращанском уезде на родине комполка.
Для выяснения непростой ситуации туда выехал член реввоенсовета УССР Владимир Затонский. Кстати, сам Владимир Петрович относился к Гребенко с уважением и справедливо считал его военным начальником гораздо большего масштаба, чем обычный комполка. Прибыв в район новой дислокации 1-го кавалерийского полка (кстати, выяснить, что военачальник-кавалерист уже самовольно преобразовал ее в бригаду), Затонский сразу заинтересовался причинами его отсутствия на белогвардейском фронте. Гребенко ответил, что его подчиненные непременно прибудут туда, однако – после основательного отдыха. На это член РВС решительно возразил, что тяжелая обстановка на деникинском фронте полностью исключает подобное решение и приказал Гребенко выступить со своими бойцами на деникинский фронт. Перед отправкой на деникинский фронт Гребенко устроил военный парад. Затонскому представилась во всей своей красе знаменитая гребеновская кавалерия – красивые кони и прекрасные всадники, сверкающая на солнце сталь сотни пулеметов и 16 пушек. После парада Затонский призвал конников хорошо проучить “обнаглевшую белогвардейщину”. Вполне возможно, член РВС уже радовался в душе тому, что сумел вот так просто уладить тревожную ситуацию. Однако поспешно взяли слово несколько бойцов бригады. И все они сказали горькие слова о другом, о том, что политика коммунистов на местах неприемлема для украинского крестьянства.
После таких далеко не приятных речей, Затонского охватила вполне понятная тревога.  И она возросла во сто крат после того, как сам Гребенко из явной солидарности 
со своими бойцами громогласно приказал им выступить в поход, но не на деникинцев, а на... большевистский Киев.
Ожидая с минуты на минуту самосуда над собой, Владимир Затонский в лицо заявил Гребенко: если Красная армия успешно справилась с мятежным атаманом Григорьевым, у которого под ружьем было около 16 тысяч солдат, то, что уже говорить о его, Гребенко, бригаде, численность которой в десять раз меньше?.. В ответ комбриг, явно уклонился от острой политической дискуссии и предложил члену Реввоенсовета... пообедать. Интересный это был обед. Вчерашние союзники и сегодняшние противники 
102

сидели бок о бок, и с удовольствием ели блюда национальной кухни. Пообедав, Затонский сказал, что ему надо срочно возвращаться в Киев. На это Гребенко возразил, мол, не рекомендует ему это делать сейчас.
После таких слов Затонский не сомневался, что стал пленником Гребенко. Однако тогда видный украинский большевик не учел, что этот холодный и жестокий мир, четко поделенный на своих и чужих, иногда, хотя и очень редко, согревается лучами истинного человеческого благородства. Гребенко доверительно сказал, что по дороге, по которой Затонский собирается возвращаться, группа кавалеристов уже приготовила ночную засаду...
Вняв совету командира бригады, Затонский возвратился в Киев другой дорогой и принял все необходимые меры для отражения нападения гребенковцев. Владимир Петрович хорошо знал, что тогда, находясь на расстоянии всего лишь нескольких переходов от Киева, Гребенко мог легко захватить город, тем более что практически все красноармейские силы были тогда задействованы на петлюровском, деникинском и других фронтах. Однако время прошло, а мятежная бригада так и не атаковала Киев. А позднее Затонский узнал о драматических событиях, которые произошли в кавалерийской бригаде и о возможностях, о которых он даже не догадывался...
Оказывается, среди солдат Гребенко уже давно работала группа хорошо замаскированных белогвардейских агентов, а один из них даже стал командиром полка. Окрыленные приказом комбрига выступить на большевиков, деникинцы решили сыграть в открытую, и предложили гребенковцам выступить на Киев... в качестве передового отряда Добровольческой армии. Как это ни парадоксально, белый заговор в бригаде Гребенко сыграл тогда на руку большевикам. Хорошо поняв, какие силы могут воспользоваться этим выступлением, бойцы Федора от антибольшевистского восстания отказались. Агенты Деникина были арестованы и расстреляны и самого Гребенко оградили от  командования коммунисты, которые находились в его бригаде.


* * *

Боженко обсуждал с Калининым предательство Нежинского полка... В результате чего было проиграно генеральное сражение под Проскуровом. Неудачу, кроме того, обеспечило предательство галичан и подпольного ревкома в Галичине, о котором недавно дознался батько от Щорса. Падение республики в Венгрии потерпело неудачу по причине  не оказания ей помощи Красной армии. Оба они не допустят, что по одновременности или близости всех этих сплетенных между собой ударов, что во всей этой “чертовщине” есть направление на подрыв успехов маневра Красной армии.
От таких разговоров мрачнел и хмурился Боженко. И он садился за карту с лупою в руке, и зарождался у него свой стратегический план, которым он ни с кем не делился. Только теперь батько не вытерпел и сказал:
- Слышал я, Николай Александрович разрабатывает план генерального сражения. – И помолчал, косясь на Калинина: что тот ему скажет.

103

Калинин понял, что этой паузой батько задает ему вопрос – каково его мнение?
Калинин, окончивший когда-то военное кавалерийское училище, имел и опыт двух войн, которые провел он, не вынимая ноги из стремян. Причем опыт последних шести месяцев в походе революционной армии в нем еще более активизировал его способности, требуя постоянной инициативы и находчивости, и к тому же полной ответственности за свои действия.
Батько говорил:
- Нужно взять Новоград-Волынск. Артиллерию, огнеприпасы имеем в достатке. Патронов для винтовок, плохо, мало. Саблей работай, Калинин, и штыком долбайся, ну щоб я завтра был в Новоград-Волынском! Мне сегодня нездоровится, катай сам.
“Мне нездоровится” означало, что батько поручает операцию Калинину и желает посмотреть на то, как разрешит он сам боевую задачу.
Калинина батько любил сердечно, но еще и более ценил его боевые и в особенности стратегические способности, хладнокровие и выдержку к бою. Эти качества выдвигали Калинина на первое место даже перед Кабулой, который бойцов держать в строгости не умел.
Поэтому заданный Калинину сейчас батьком вопрос был великой для него лестью. Калинин как-то сердцем чуял, что батько готовит в нем преемника себе, и что вопрос и сейчас не столько в генеральном сражении и не в том, что Калинин думает о нем, а в другом – именно в том, что этим вопросом батько предуведомлял Калинина о своем к нему отношении, как к человеку, которому одному лишь сможет доверить то, что поручено ему самому, за что лежит ответственность на нем.
И Калинин, отвечая, что, мол, всякое сражение может стать генеральным и заранее предусмотреть и предвидеть его в маневровой войне трудно, спросил при этом, как батькино здоровье.
- Посмотрим, как эту стратегию разработает Щорс, – сказал Боженко, и он отложил в сторону какие-то бумаги, достал бутылку коньяка и предложил Калинину перед уходом. – А ну ж, но, выпей, и я выпью, - погладил он себя по груди и по животу. Он выпил глоток коньяку и вдруг охнул, схватился за живот и упал.
Калинин так и остался с не выпитым стаканом в руке. Он швырнул его на пол и бросился к батьку.
На шум и возню в комнате вбежала Гандзя. Она наклонилась к Боженко и, подняв его голову обеими руками, стала глядеть в его затуманенные болью глаза. Пена показалась  на запекшихся губах батька.
- Воды!.. Воды!.. – кричала Гандзя Калинину. – Нет!.. Нет!.. Молоко! – и она 
передала голову батька Калинину, бросилась в кухню. Вернувшись, она расцепила зубы батька и влила ему в запекшийся рот стакан молока. Он с жадностью выпил его.
В это время явился Филя. Вместе они уложили батька на диван и стали поить его молоком.
- Отравила, - показал Филя Калинину на Гандзю. – Убью!..
- Стой! Не тронь... – сказал Калинин. – Бутылка была запечатана. Батько сломал сургуч, я сам видел. Иди зови доктора, а я тут побуду.
Когда Филя вышел, Калинин подошел к бутылке и, взяв ее в руки, обратился к 

104

Гандзе:
- Ты принесла ему бутылку? Выпей!
Она посмотрела испуганными глазами и спросила:
- Отрута?
- Пей! – повторил Калинин и достал из кобуры маузер.
В это время батько открыл глаза и повернулся к Калинину. Он хотел что-то сказать, губы его пошевелились, но сказать он ничего не мог и только покачал головой. Однако Калинин понял по болезненному выражению напряженных покрасневших глаз батька, что он просит не трогать Гандзю.
Калинин засунул маузер в кобуру и подошел к батьку. Батько отрицательно замотал головой. Тогда Гандзя упала на колени перед батьком и, заплакав, опустила ему голову на грудь. Батько нашел в себе силы положить ей руку на голову, и она прижалась щекой к этой руке.
В это время вернулся Филя с врачом. Полковой врач был простым ветеринаром и исполнял обязанности врача при Таращанской бригаде потому, что настоящий врач отсутствовал.
- Царская водка. Отравили, - строго поглядел на Гандзю. – Ты отравила?
Гандзя покачала головой, и батько повел в ее сторону глазами.
- Ты можешь сделать, чтобы он заговорил, - обратился Калинин к врачу.
- Молока... – сказал эскулап. – Побольше молока.
Филя поднес молоко ко рту батька. Он выпил несколько глотков с жадностью.


* * *

Батько метался в жару и стонал от боли всю ночь, но говорить не мог – слова не получались, несмотря на все усилия. Язык был обожжен. Гандзя и Филя неотлучно находились при нем. Когда плакала Гандзя, Филя говорил:
- Не плачь! Разбудишь! Они спят!
Так в ту ночь невольно у батькиной постели сдружились два непримиримых доселе недруга... Ночью несколько раз приходили доктор и Калинин, дежуривший в передней комнате. За ночь перебывал в квартире батьки чуть ли не весь полк. Командир Кабула находился в Изяславле, а Калинин телеграфировал ему, что батько серьезно заболел. Он сообщил об этом и Щорсу в Житомир, прося его, если возможно, приехать. Щорс отвечал, что положение в Житомире напряженное, но он постарается выехать.
Калинин принял на себя командование бригадой по заранее условленному, на случай болезни или смерти Боженко, плану, строго приказав всем, знающим истинную причину болезни батьки, не разглашать ее до приезда Щорса.
Щорсу Калинин сообщил шифровкой, что батько отравлен, что он потерял дар речи и положение безнадежное. Он попросил Щорса захватить с собой лучших врачей для консилиума.
К утру батько, измученный болью, забылся и уснул. Но вдруг потревоженный скрипами дверей, проснулся и поманил к себе Калинина.
105

- Я, видать, помру, - сказал он, - отвези меня к Щорсу в Житомир.
- Хорошо, - сказал Калинин, радуясь, что батько, наконец, заговорил.
- Слухай сюды, - притянул батько Калинина слабой рукой, - хочу я видеть Кабулу. Написал?
- Написал, - ответил Калинин.
А потом батька, как бы вспомнил что-то важное, задумался.
- Цей французский коньяк ще с Шепетовки, - сказал он, - вылийте увесь. Не вона... Видправ  ее до родных в Дубно, та отдайте ей у приданное от меня тысячу карбованцев – больше у меня ничего нет.
Гандзя, которая тут же дремала у постели батька, проснулась от радости, услыхав батькин голос. Батько обнял ее, прижал голову.
- Дитина моя, немовлятко, бо я й не знаю, що ты тут щебетала. Прощай, мы уже не увидимся. Выизжай, пока я живой, чтобы тебе не было лиха. Смотри Калинин: за нее ты мне ответишь, чтобы не сделали шкоды с невинной людиной, бо я вас поубиваю! – вдруг сверкнул батько и снова свалился без памяти, устав от напряжения.
- Филя, ты слышал? – спросил Калинин. – Надо отвезти ее до Дубно, и тысячу рублей выдай из батьковых личных денег. Ты знаешь, где эти деньги?
Гандзя ничего не понимала еще, когда Филя начал укладывать в сумки ее платья. Когда Калинин протянул ей деньги, и посмотрел на батька в недоумении, она вдруг поняла.
Батько снова открыл глаза:
- Иидь, Гандзю до отца, до матери, там тебе краще будет, чем между нами. Нам еще долго воевать. А что ты будешь делать тут без меня? Иидь, не плачь!..
Но Гандзя плакала и отбрасывала деньги, и ехать не хотела. Она обнимала ноги батька и рыдала.
Что было с нею делать? И Гандзя осталась в Таращанском полку, сделавшись, в конце концов, умелой санитаркой.
После этой сцены отказа Гандзи оставить умирающего батька и ехать домой у Калинина уже не оставалось и тени сомнения в том, что она не виновата, что яд подсунут другой рукой, и надо эту руку поймать.


* * *

Кабула примчался и привез с собой изяславльского доктора, который выслушал и осмотрел батьку, сказал, что есть еще надежда: организм невероятно крепок, да и яд был 
подмешан, очевидно, не в смертельной дозе, что определить, каким именно ядом был отравлен батька, нельзя определить. Но яд был, вероятно, очень силен. Нужен человеку покой и уход. Пока врач посоветовал давать пить только молоко и лучше всего кислое, а дня через два будет видно: если батько не умрет – значит, организм победил. Организм у старика невероятно крепок и устойчив.
Но батько требовал наперекор всем уговорам, чтобы его немедленно везли в 

106

Житомир “до Щорса”.
- Щорс сам сюда приедет, - уверяли его Калинин и Кабула.
- Ему нельзя, я знаю! – твердил батько. – Хочу видеть Мыколу, грузите меня в поезд и везите до Щорса, бо я ж знаю, що вмираю.
И пришлось послушаться батьки: Щорс передал из Житомира, что может выехать только завтра.
- Везите батьку на Бердичев, а я выеду вам навстречу и, может быть, застану его живого и поговорим с ним.
Батьку положили на носилки и понесли на вокзал. Несли его бойцы, и весь полк следовал за ним, но на расстоянии, чтобы не создавать впечатления похорон.
А прибыв на вокзал, выстроились и салютовали батьке.
И плакали все бойцы поголовно, чувствуя, что батько отправляется в смертную дорогу. Хоть и старался он держаться бодро: несколько раз приподнимался, грозил кому-то рукой и, проклиная врагов, снова обессиленный, падал на свое ложе из пик и бурок.
Батько забылся, путая прошлое с настоящим. Так до самой станции несли бойцы Боженко, и скоро нагнали их все, кто хотел сопровождать батька, весь полк. И все – и кавалерия, и артиллерия – слушали прощальные речи, последние завещания легендарного своего командира.


* * *

Поезд с больным батькой Боженко подходил к станции Бердичев. Во все время пути батько находился в полусознательном состоянии и изредка стонал. И тогда в этих стонах для Кабулы и прочих различимы были скорее проклятия, чем жалобы. Это были не человеческие, но львиные стоны и жалобы. Кабула не знал до сих пор, что такое нервы. Он не знал до того, что у него жалостливое сердце. Но при этих стонах батьки он познал впервые сострадание, разрядившись беспредельным гневом: как батьку, вот эту скалу, обошли так, что он стонет?
Щорс уже два часа дожидался поезда, везущего батьку, выехав навстречу из Житомира с четырьмя врачами, из которых двое были знаменитости, вызванные из Киева.
Щорс ходил по платформе, заложив руки за спину, своей обычной легкой и бодрой походкой. По походке легко было угадать в нем морально честного человека, с 
чрезвычайно развитым чувством ритма.
Встретив Щорса, трудно было отвести от него взгляд: он притягивал к себе какой-то особой значимостью и тем, что называется обаятельностью.
И два киевских профессора, прохаживаясь с ним по перрону и разглядывая с любопытством знаменитого бойца Украинской Красной армии, о котором слышали они столько легенд, какие не могли представить себе, что этот культурнейший человек еще два года назад был простым военным фельдшером и прапорщиком.
- Совсем не похож он на рубаку, - говорил один из них, Полторацкий, когда Щорс, услышав звонки, отошел, чтобы посмотреть, не приближается ли поезд с умирающим 

107

другом.
- Поезд батьки Боженко подходит, товарищ комдив, - крикнул, подбегая, комендант станции.
Щорс вдруг заволновался. Нервное возбуждение охватило его и передалось остальным. Он побледнел, лишь на щеках у него выступил яркий румянец.
- Ну, пойдем, - сказал Щорс, - батько приехал!
Поезд дрогнул и остановился.
Щорс шел скорыми шагами вдоль состава, вспрыгнул на ступеньки, не дождавшись остановки поезда, и вошел в вагон.
Батько, увидев входящего Щорса, повернулся к нему и сделал попытку приподняться на локте.
- Здравствуй, Василий Назарович, дорогой!
- Здорово, браток! Здорово, Мыкола! – старик крепко, как только мог, поцеловал Щорса, прижал его к себе слабой рукой.
- Ну, как ты? Не журясь, будем жить мы с тобой! Я тебя подниму на ноги.
- Вези меня, Мыкола, до себе, до Житомира, бо не хочу я вмерты в дорози, там я буду вмираты.
Щорс вдруг понял со всею ясностью безнадежность положения Боженко. В первый момент он принял весть об отравлении Боженко во всей ее жестокости и непоправимости. Но с тех пор, как узнал, что батько живет, говорит и что он едет к нему, хоть больной, хоть и в смертельной опасности, надежда на лучший исход постепенно стала овладевать им. Но сейчас не только потому, что батько с недоверием отнесся к его надежде, а по взгляду батьки Щорс понял, что врачи уже не нужны.
- Ну, едем! – сказал Щорс. – Отвезу тебя к себе, Василий Назарович, отвезу тебя в Житомир.
“Спасибо за честь”, - хотелось сказать ему, но он не сказал этого, чтобы не подчеркивать того, что было так скорбно.
- Спасибо! – сказал батько.
Щорс пригласил врачей в вагон. Боженко заметил их и спросил:
- Дохтура?
- Да, - сказал Щорс. – Может, все-таки они осмотрят тебя?
Но батько махнул рукой и потерял сознание.
Через некоторое время батько открыл глаза.
- Теперь... слухай сюды, Мыкола... не перебивай!.. Зробы так, як я скажу. – Кабула 
поправил ему подушку. – Поховай мене в Житомири на бульвари... де той Пушкин... – батько остановился.
Полторацкий поднес ему какую-то микстуру, но батько отстранил ее и продолжал:
- Той великий поэт: он там на площа... там... Придуть ти контры-собаки... придуть и выкинуть мене з могилы... будуть знущаться з мого трупа... Нехай! Бо бачуть люды, уси побачуть и заплачуть... бо им буде жаль... з того знущання... И пидуть воны раптом уси, и твои бойцы ударять, Мыкола, з усиеи силы и розибьють наших врагов насмерть, бо того 
знущання не стерпит нихто... То ж я и мертвый згожусь до того! А валюту не давай. В бий.

108

Он посмотрел темнеющим взором на Щорса и пал на его руки.
Мучительная агония борющегося со смертью богатырского тела длилась несколько минут.
Наконец батько затих, тело его распрямилось и стало длинным, гораздо длиннее обычного, как показалось Кабуле.
- Смерть! – сказал Щорс. – Прощай батько.
Полторацкий, отвернувшись, заплакал.
Заплакал и Кабула. У Щорса тоже, сверкнув, покатилась по щеке слеза. 
А поезд мчался к Житомиру.
И еще три часа провел Щорс, сидя у изголовья умершего и думал о том завете, который оставил ему боевой товарищ.


* * *

19-го августа 1919-го года траурные  трубы протрубили по Житомиру о смерти батька. Но не мертвый, хоть и бездыханный, подъехал он к нему. Положенный на лафет, поехал он по улицам, как орудие боя, как знамя, нужное в бою.
И встретившие и сопровождавшие его богунцы, щорсовцы, курсанты и новгородсеверцы стали на караул, когда остановился траурный лафет на Пушкинском бульваре.
И вышел Щорс вперед, и сам склонился над батькой – скорбно склонилось богунское красное знамя, данное некогда еще Богунской бригаде от ВУЦИК тогда еще, когда в бригаде состоял и Таращанский полк и его полковым командиром был преславный боец батько Боженко.
Поклонился тем знаменем Щорс батьке в прощальном поклоне и сказал:
- Товарищи бойцы, славные богунцы, тарашанцы и новгородсеверцы! Потеряли мы в борьбе с контрреволюцией одного из славных товарищей, знаменитого командира. Слышите вы за Житомиром команду? Слышите, как ломится в наши двери враг? Он знает, также, проклятый, кого мы сейчас хороним! Он знает, что здесь на время задержались мы, чтобы отдать честь боевому командиру! Так знайте же завещание  батьки: “Не отдавайте мне почета пустым салютом, а отдайте мне почет боевым салютом, “из четырех, как из двенадцати” - так, чтобы вырвали те снаряды из рядов врага клочья подлого мяса, чтобы меньше на сотню стало тех подлых изменников от одного салюта!”. Так просил нас батько 
– не тратить ни одного патрона, ни одного снаряда в воздух, салютуя ему на прощание, а прямо в сердце врага направить тот салют. Выполним, товарищи, этот завет бойца... Многое хочется сказать об этом человеке, но нет времени у нас на то. И, может быть, мы, когда отвоюемся,  может, те, кого здесь нет, но знал батька, как мы – его верные таращанцы, те, кто уцелеет в бою – расскажут о нем все, что хочется сейчас нам сказать здесь. Слушайте вы, весь народ украинский. Мы, уходящие в бой, полны мести за эту потерю... может, не вернемся... Так слушайте же вы и передайте от поколения к 
поколению завет бойца: “И бездыханный хочу принимать участие в сражении за свободу 

109

народа и буду в бою с вами мертвый”.
И теперь, товарищи, пока будут опускать гроб в могилу с траурным маршем – вперед! На врага, до полной победы! За мною! Прощай, батько!.. Не прошу тебе мирно лежать: все равно ты окажешься с нами в бою.
Щорс подошел к батьку, крепко поцеловал в уста своего друга и сказал:
- Прими этот поцелуй от всей Красной армии.


* * *

И заиграли трубы таращанцев, соединившись с трубами богунцев.
И под звуки тех труб пошли в бой богунцы и новгородсеверцы, ведомые самим Щорсом.
А межу тем Кабула осторожно опускал на веревках красный гроб батьки в землю. Зарыли гроб рядом с памятником великому поэту, как и батько, павшему от руки предателя, рядом с Пушкиным, повернутому к батьке кудрявой головой.
После похорон Кабула имел приказ Щорса немедленно отправиться в полк и повернуть полк в тыл неприятелю, на Новоград-Волынск. Кабула дал боевое распоряжение своему помощнику Рыкуну соединиться с полком Калинина и двинуться между речкою Смолкою и Случью на Рогань, чтобы придти на помощь окружаемому неприятелем Житомиру.


* * *

Через два дня кавалерия поляков ворвалась в Житомир. Узнали, что здесь в городе похоронили Боженко, отыскали его могилу.
Поляки разрыли могилу батьки и его труп вытряхнули из гроба. Пикой они выкололи ему полсудчики мертвые глаза и, привязав арканом за шею, стали волочить геройское тело по Житомиру. Оторвали его голову и забросили в бездонный колодец, а тело порубили на куски и растащили по всему городу на пиках: там лежала рука, там нога, и казалось, боялись враги, что срастутся богатырские члены и все охотились за ними шляхетские всадники, упражняясь пиками, и казалось, что с одним только мертвым примчались они сражаться.
Житомирские жители, видя издевательства поляков над свежей могилой, отправили свою делегацию к Щорсу, чтобы отыскал его и сказали ему о том, что делается в Житомире. Щорс приказал артиллерии вместе с кавалерийской разведкой ворваться в Житомир и ударить вдоль улицы картечью.
Поляки, завидев въезжавшую в город артиллерию, понеслись от нее вдоль улиц, и в какую улицу не помчатся – так и наткнутся на говорящие с ними огнем жерла пушек, давно приученных к смелому, кинжальному удару. А кавалерийская разведка Щорса заехала с вокзала, и с гиком в два полуэскадрона понеслись на врагов с тыла. И ни одни не  

110

ушел живым из того конного уланского полка, что надругался над телом Боженко.
Пока артиллерия громила вражеских улан, Щорс погнал и пехоту. Утром Щорс стоял над взрытой батькиной могилой возле памятника Пушкину на бульваре и говорил бойцам:
- Что ж, правду сказал батько – не улежалось ему в могиле, и мертвый пошел воевать он, как полагается народному герою.
Кабула, услышав по приезде в Рогачев о надругательстве над батьком и о том, что Щорс вернул Житомир обратно, уничтожив всю наступавшую дивизию сичевиков и кавалерийскую бригаду пилсудчиков, прошел за неделю до самого Коростеня, разбил под Межиричами одним полком своим другую дивизию галичан и польскую кавалерию, предводимую Тютюнником, передавшимся Пилсудскому и набиравшим в Польше кавалерийские легионы. Эти легионы бросились в атаку под Межиричами, прицепив к плечам старинные жестяные крылья (употреблявшиеся польскими войсками еще в XVI веке), думая их видом и их дряхлым звоном напугать красных бойцов.


* * *

Сразу после похорон батька Боженко до начдива пришли известия о гибели другого полкового командира Черняка. Тимофей Черняк был зверски убит в Здолбуново (современная Ровенская область) пробравшимися в расположение Новгород-Северской бригады петлюровцами.
Во время церемонии прощания с Боженко Щорс получил приказ любыми силами удержать, как можно дольше, Коростень. Это было очень важно для большевиков, так как через Коростень эвакуировался Киев, на который с юга уже наступал Деникин. После потери Киева перед Щорсом, дивизия которого находилась под Житомиром, встала задача эвакуироваться из этого района, поскольку его дивизия уже практически находился в клещах: с запада наступали поляки, на юго-западе – Петлюра, южнее – Махно, с востока – 
деникинцы. Находясь у Коростеня, начдив начал организацию отступления, при этом его дивизия регулярно вступала в бой с наступающими с запада войсками Петлюры. К этому моменту дивизия Щорса стала именоваться 44-ой стрелковой. Ее образовали путем объединения под началом Щорса 1-ой Украинской советской и 44-ой пограничной дивизий (командир И.Н. Дубовой). Дивизионные полки получили новую нумерацию: 
1-ый, 2-ой и 3-ий Богунские полки были переименованы в 388-ой, 389-ый и 390-ый Богунские полки, соответственно.


* * *

Дубовой Иван Наумович родился 12-го сентября 1896-го года в хуторе Чмировка 
Чигиринского района Киевской губернии (ныне село Новоселица Чигиринского района 
Черкасской области). Украинец. Из крестьян. Детство Дубового прошло в Донбассе. 

111

Учился в Киевском коммерческом институте.
В ноябре 1916-го года призван в армию и зачислен в 30-ый Сибирский пехотный полк. Окончил школу прапорщиков в Иркутске в 1917-ом году.
В июле 1917-го года еще в период военной службы в царской армии вступил в РСДРП (б). Участвовал в установлении Советской власти в Иркутске, Красноярске, затем вернулся в Донбасс, где принимал активное участие в революционных событиях.
С февраля 1918-го года – командир отряда Красной Гвардии в Бахмуте.  С марта 1918-го года в Красной армии. Был военным комиссаром Новомакеевского района, комендантом Центрального штаба Красного Донбасса, участвовал в боях с германо-австрийскими интервентами, в мае 1918-го года назначен помощником начальника штаба 10-ой армии, летом и осенью 1918-го года участвовал в обороне Царицына.
С февраля 1919-го года – начальник штаба группы войск Киевского направления Украинского фронта, воевал против войск Петлюры. Затем назначен начальником штаба 1-ой Украинской советской армии, в мае-июле 1919-го года исполнял должность командующего 1-ой Украинской армии.
В июле 1919-го года назначен начальником 3-ей пограничной дивизии, затем начальником 44-ой стрелковой дивизии. В начале августа 1919-го года после объединения 44-ой стрелковой дивизии с 1-ой Украинской советской дивизией стал заместителем командира дивизии (Н.А. Щорса). С 30-го августа 1919-го года после того, как Н.А. Щорс был убит в бою, стал начальником 44-ой стрелковой дивизии.
В 1921-ом году активно участвовал в ликвидации политического бандитизма и повстанческих выступлений на Украине.
После окончания войны и до 1922-го года еще продолжал командовать 44-ой стрелковой дивизией.
С октября 1929-го года помощник командующего, а с декабря 1934-го года заместитель командующего Украинского округа. С мая 1935-го года – командующий войсками Харьковского округа. Арестован 21-го августа 1937-го года. Расстрелян 29-го июля 1938-го года.


* * *

Щорс никак не мог объяснить, что же, наконец, значит разнобой в приказах 
командования, и куда же девались три дивизии южной группы Двенадцатой армии, которых не оказывалось в том месте, где надлежало им быть по диспозиции фронта. Все это было, конечно, не случайно.


* * *

В тот момент, когда Щорс решал вопрос о разгроме Петлюры на украинской 
территории, чтобы развязать руки для удара по Деникину, уже двинувшемуся к Украине с 

112

Дона, в тот самый момент предатель Троцкий продолжал настаивать в Москве на необходимости развития западного похода и предлагал снять восточную армию, только что отогнавшую Колчака от Урала на Западный фронт.
Ленин, опираясь на поддержку Сталина и Дзержинского, отстранил Троцкого от какого бы то ни было вмешательства в дела Восточного фронта.
Щорс и комиссар Ткалун знали об этом решении. Однако украинское командование, поддержанное только что побывавшим здесь Троцким, наводнившим в войсках командные посты “своими людьми”, ничем не проявило своей решимости свертывать поход на запад и своими приказами ставило 44-ую дивизию в самое затруднительное положение, дергая ее, то вперед, то назад.
В то время, когда Щорс едва сдерживал инерцию отступления полков, только что побывавших в Галичине, стремился перевести движение с запада на север и, заманить Петлюру на себя вглубь территории, окружить и разбить его под Житомиром или под Бердичевом, высшее командование расстраивало его планы, требуя нового удара на Проскуров и Каменец-Подольск, не считаясь с фланговыми обходами белополяков со стороны Коростеня и Ровно. Кроме того, в этот момент Ткалун приказом главкома внезапно отзывался.
Незадолго до этого Ткалун раскрыл Щорсу картину происходящей борьбы и авантюризма Троцкого в его путанных стратегических планах. Щорс, прислушиваясь к тому, что ему рассказывал комиссар, вдруг сказал:
- Я это давно подозревал. Я думаю, что это самое страшное – начинается смертельная борьба с нами всех авантюристов в тылу. Теперь уже ясно, кто батька Боженко отравил.
- Так вот, Николай, ты остерегайся, - сказал Ткалун – Все это не случайно, конечно. Именно затягивания на запад будут добиваться прихвостни Троцкого. А это, мало сказать, ложный шаг – это предательская авантюра. Будь готов ко всему.
Ткалун не ошибался. Троцкий вскоре еще раз обнаружил свои авантюристические тенденции поданным им на утверждение Политбюро вредительским планом отражения 
Деникина. План этот был совершенно отвергнут.


* * *

Из двух последних приказов по армии Щорс знал о назначении нового командования и прибытии нового члена Реввоенсовета Арапова. Командармом был 
назначен бывший царский генерал Семенов.
Щорс понял, к чему все это идет. Он знал, что если до сих пор враги из штаба не решались снять его, то объяснялось это лишь его огромной популярностью в войсках. Знал, кроме того, что по поводу смерти батька Боженко по всей дивизии ползли слухи о том, что вовсе не полячка отравила батька, а “под эту марку” отравили батька “инспектора”, присланные со специальной целью уничтожить Боженко и Щорса.
Щорс не стерпел подобной клеветы, вступился за доброе имя боевого товарища и 

113

наговорил достаточно много резкостей начальству. Но снять Щорса с дивизии при данной обстановке было невозможно. Это понимал командующий армией, понимал это и Щорс.
Чтобы лишить Москву защиты и опоры  в отличие от прежнего члена Реввоенсовета, Арапов сдружился со Щорсом и почти неотлучно, находясь в дивизии и центральной боевой группе на юго-западном участке. Он пытался дать ему понять, что пора ему изменить тон и либо безоговорочно повиноваться бездарному командованию, все время противоречиво и непоследовательно путавшему карты боевых действий, либо уйти из дивизии.
Щорсу несколько раз в штабе предлагали отпуск и на его упрямый отказ качали головами и говорили: “Ведь вы же кашляете кровью”.
У Щорса действительно был туберкулез, иногда после сильного напряжения открывалось кровохарканье.
- Я хочу заставить кашлять кровью врагов, - отвечал Щорс, - и меня не беспокоит мой кашель.
В отпуск Щорс идти не хотел, боевые задания он перевыполнял, далеко обгоняя робкие планы командующего армии, и единственной причиной для снятия его с дивизии могла быть провокация.


* * *

Однажды утром Щорса разбудил телефонный звонок.
- На вокзале вас ожидает прибывшее командование армии. Явитесь немедленно с рапортом, - сообщили из штаба.
Щорс направился на вокзал.
Ткалун поехал на вокзал вслед за Щорсом, узнав о приезде командования лишь через полчаса, и испытал досаду на то, что комдив не разбудил его и взял на одного себя 
возможные неприятности.
Он застал Щорса уже сидящим в машине, чтобы ехать обратно.
- Что же ты меня не взял с собой? Напрасно, не было бы лишней трепки нервов... На чем договорились?
- На завтра здесь назначено генеральное совещание штаба, я докладчик. Негласный суд и расправу думают учинить надо мной... Я им дам ответ, не беспокойся.
- Да я не беспокоюсь. Но ты знаешь, на коростышевском направлении нажимает не то Соколовский, не то шляхта, не то галичане.
- Знаю, - отвечал Щорс, - я послал туда нежинцев с батальоном Кощеева в помощь Боченгарду.
- Слышишь? Гвоздит артиллерия.
- Слышу...
- Ну, давай!
Ткалун пошел в салон-вагон командарма.
- Очень приятно, - цедил командарм, слушая упрек Ткалуна за то, что командарм не 

нашел нужным известить заранее штаб дивизии о своем прибытии в Житомир.
- Ведь вам уже, в сущности, безразлично: вы уезжаете в Москву.
- Разрешите вам заметить, что мне и в Москве не будет безразлично то, что происходит здесь, - резко отвечал Ткалун, сразу сбивая спесь с командарма. – И разрешите мне, а не Щорсу, дать разъяснения новому командованию о положении на фронте.
- Вас ведь ничто к этому не обязывает. Вы отчитаетесь в Москве перед Реввоенсоветом, а здесь будет отчитываться начдив Сорок четвертой.
- Я на этом настаиваю.
Семенов вмешался в разговор, и вяло заявил:
- Ваш доклад не означает, чтобы разложить ответственность на двух.
- Так точно, - заявил Ткалун.
- Хорошо, мы предоставим вам слово для доклада.
Ткалун не жалел об этом, потому что он решил повести дело начистоту и добиться внесения полной ясности в задачи фронта. Кроме того, ему хотелось уяснить: во имя чего делаются все изменения в командовании, в руководстве и какие именно новые принципы намерено установить новое командование.


* * *

Щорс, проверив свою сводку по дивизии, понимал, что в сущности, ничего угрожающего нет ни на одном участке: демонстрация у Коростышева производится лишь для того, чтобы отвлечь командование дивизии от основной ее задачи у Житомира.
Обойти с тыла Житомир по направлению к Киеву – для врага значило поставить себя под фланговый удар.
Правда, резервы Щорса в Житомире были невелики: кроме курсантов и недавно расформированного и плохо укомплектованного Нежинского полка, был лишь батальон 
Кощеева да Одиннадцатый полк Боченгарда, державшего заслон от Коростеня, да две 
отдельные пулеметные роты.
Щорс выдвинул на участок под Коростышев в помощь отошедшему полку Боченгарда Нежинский полк, придав ему батальон Кощеева и артиллерийский дивизион. Курсантов своих Щорс берег от всякого риска, считая необходимым сохранить их до выпуска и при новом, неизбежном после ближайших решительных боев формировании дать всей дивизии новых, выращенных и воспитанных им самим в разгаре боев командиров из лучших и способных бойцов дивизии.
Как ни рвались в бой курсанты, Щорс укрощал их:
- Ждите, скоро вы мне понадобитесь для больших дел.

* * *
Утром следующего дня Щорс явился в салон-вагон по вызову командования для доклада.
Стуча стеком по карте, развешенной в салон-вагоне командарма, он говорил:
- Мы в мешке!.. Но мешок, о котором вы говорите, завязан только провокационной путаницей заброшенных к нам в тыл со стороны Петлюры предателей и таинственным отсутствием трех дивизий вверенной вам армии. Вместо того чтобы накопить и сконцентрировать и дать сейчас генеральное сражение Петлюре, чтобы уничтожить этого противника и повернуть на юг к другому – Деникину – мы все время растекаемся, как будто для вас и сейчас является задачей захват территории и поход на запад. Вот и результат этой стратегии: ни южная, ни западная армии ничем не связаны в своих действиях, и все предоставлено случаю. Имеет ли командование сейчас задачу объединить хотя бы свою армию для сокрушительного удара по врагу? Я еще не знаю вашего мнения. Но, по крайней мере, я не вижу этого из приказа командующего армией и думаю, что нет. Однако же, высказав все это, я все же заверяю вас в том, что если мне будет предоставлено право защищать свой план обхода и всех намеченных мной боевых операций, я развяжу этот мешок и закреплю за армией всю пройденную ранее и оставленную нами территорию.
- Вы начинаете с обвинения командования, товарищ начдив, вместо того, чтобы выслушать их сами.
- Извольте, я слушаю, - заявил Щорс, пристально глядя на командарма, у которого надулись жилы на висках от той неслыханной дерзости, какую позволил себе этот “партизанский выскочка, слывущий легендарным”.
В это время вошел Ткалун.
- Так вот, выслушайте же... – повторил, откашлявшись, бывший царский генерал Н.Г. Семенов. – “Поглощение территории” без способности закрепить ее за собой является исключительно вашей виной. Это и есть та лихая партизанщина, которой мы, прежде всего, решили положить здесь конец. Идея завоевания Европы, “поход на Венгрию” – это и есть та порочная мечта, которую родила ваша дивизия.
- С больной головы на здоровую, - покраснел и встал Ткалун, начав по 
обыкновению играть рукояткой казацкой своей сабли. – Перейдемте ближе к делу, у нас нет времени для болтовни.
Семенов, однако, не смутился, он продолжал с тем же наигранным апломбом:
- Венгрия улизнула,  ваша дивизия, вытянувшись слоновьим хоботом, застряла между белополяками с одной стороны, и галичанами с другой.
- К чему вы говорите все это? – опять не стерпел Ткалун.
- Командование – главковерх - предостерегали вас, насколько мне известно, об этой авантюре, - заявил Семенов.
- Это же провокация. Я требую от вас конкретных обвинений! - сказал Щорс командарму, вставая с места.
- Прошу выслушать, что говорит командарм. Я могу вас разоружить и снять с 

116

дивизии! – закричал Семенов.
- Это вряд ли! – возразил Щорс и встал, выпрямившись, дрожа от гнева.
Ткалун решительно поднялся и крикнул Семенову:
 - Требую от вас немедленно отказаться от гнусной клеветы на героическую дивизию и ее командира, гражданин командующий.
Щорс стоял среди вагона в расстегнутой гимнастерке, с лихорадочно разрумянившимся лицом и горящими глазами. Синие глаза потемнели от расширившихся зрачков и казались черными. Он тяжело дышал.
Семенов поглядел на Арапова, члена Реввоенсовета 12-ой армии и увидел, что его политический ватерпас сидит как в воду опущенный, вдруг переменил тон.
- Все сказанное вызвано лишь вашим тоном, товарищ начдив,- обратился он к Щорсу. – Заметьте все же, что с моим прибытием сюда я несу ответственность за состояние фронта и этого участка. Мне известно, что на коростеньском участке неблагополучно. Галичане обходят вас с тыла при содействии белополяков и, судя по артиллерийским разрывам, бой происходит у подступов к городу. Какие части вами выдвинуты в заслон, и какие имеются на фронте?
- Разрешите мне отправиться на фронт и оставить вас. Я вам дам полный отчет после боя.
- Я рекомендую вам выставить в заслон вашу школу курсантов, лодырничающих здесь уже три месяца.
- Назначение школы предусмотрено для других целей, и курсантов я не выведу дальше караульной службы в городе. Я могу, однако ж, дать вам ее в охрану...
Лицо командарма дернулось.
- Я требую выдвинуть школу на позицию.
- Школы я не дам и не вижу в этом никакой нужды. Я сам поведу сражение и имею достаточно сил для любого отпора и нападения.
Щорс и Ткалун вышли, оставив командование в полном расстройстве чувств.
- И какая же дрянь наехала! – сказал Ткалун.
- И этот препахабный рыжеусый кот – генерал командующий! Ну, кто ж ему поверит? Как можно выдвигать таких вот препахабных бывших тузов в командующие?! Или уже свет клином сошелся и нет в большевистской партии военного сословия?
- Ничего! Дай только срок до Москвы добраться! – откликнулся Ткалун.


* * *

Щорс заехал в школу. Дисциплинированные курсанты, как всегда, встретили его развернутым фронтом. Но в сдержанности их приветствий столько рвущейся к любимому командиру сыновней сердечности, что Щорс постоянно заезжал к ним черпать новой силы.
Любая усталость пропадала у него при встрече со своим “детищем”, как он назвал школу. И он ездил к курсантам в те минуты, когда нуждался в такой поддержке.

117

Так заехал он к ним и сейчас.
- Товарищ Щорс, - обратился к нему один из смельчаков, - не выдерживаем мы звука орудий. Ведь бой в двадцати верстах. Соскучились мы по бою!
- Понимаю... да я и сам соскучился. Дисциплина, товарищи. От боя вам не уйти. Драться будем не позже, чем через три дня. Товарищ Карцелли, поручаю тебе замещать меня по гарнизону. Школа остается на караульной службе. 
И он простился со своими любимцами.


* * *

Командующим 12-ой армии был назначен царский генерал, известный штабист Николай Григорьевич Семенов. Спокойный и медлительный по характеру, он не был приспособлен к столь бурным революционным событиям, к совершенно неожиданным, головокружительным наступлениям и отступлениям, изменам и беззаветным подвигам людей, необычной исполнительности и прямому игнорированию приказов. Невероятный хаос на родной украинской земле часто вызывал у Николая Григорьевича недоумение, а иногда и скрытую растерянность. Немецкая оккупация, гайдамаки, петлюровцы, белополяки, французские и английские десанты; казацкие и куркульские (кулацкие) восстания, партизанщина, деникинские войска, бандиты и атаманы самых разных мастей, дезертиры, зеленые – все перемешалось, все кричало, пропагандировало, требовало, стреляло, дралось, изменяло, перебегало из одной группы в другую, наступало, отступало.
- Ну, и обстановка, - поглаживая белокурые пышные усы, часто говорил “наш генерал”, как называли Семенова.
Честнейший человек, беспредельно преданный Советской власти, рыцарь слова  в лучшем значении этого понятия, Николай Григорьевич не жалел ни сил, ни времени для приведения в порядок 12-ой армии. Он частично обращался к Затонскому, Сафонову и членам Реввоенсовета армии за разъяснением множества общественно-политических явлений того времени. Воспринимал он сказанное вдумчиво, принимал решение после того, как все взвесит. Спокойный характер Семенова очень помогал в тогдашней трудной 
обстановке создать и выковать твердые, хорошо слаженные части 12-ой армии. Своими военными знаниями, огромным опытом штабной работы он способствовал укреплению 
дисциплины в полках и дивизии.
Когда Н.Г. Семенов, назначенный командующим армии, приехал в Киев, явился в штаб и стал знакомиться с обстановкой, то он не мог точно установить, из каких частей состояли украинские войска, вошедшие в 12-ую армию, где эти войска – части соединения – находятся, с кем дерутся, какова цель их боевых действий. Отдельные командиры сначала отказывались подчиняться новому командующему, ссылаясь либо на местные условия, либо на то, что он бывший царский генерал.
Фронт 12-ой армии был необычайно велик: от Речицы, Олевска, западнее Житомира, на Жмеринку, Одессу, Николаев, Херсон и заворачивал на Запорожье, 
Екатеринослав, Полтаву. Какие вражеские силы были против 12-ой армии? На западе она 

118

вела бои с петлюровскими бандами и польскими частями, на востоке – с деникинцами 
(войска генерала Бродова). На юге, по побережью Черного моря, против нее стояли греческие дивизии и две дивизии венгров, на румынской границе – войска генерала Щерточева. Приходилось вести бои и против многочисленных кулацких банд, тесно связанных с петлюровцами. Эти банды действовали в районах между штабом 12-ой армии и ее боевыми частями, и они, конечно, затрудняли связь с войсками.
Обстановка на фронтах и в тылу армии сложилась крайне неблагополучная.
Приказ войскам 12-ой армии от 7-го августа 1919-го года характеризует длину фронта на юге. В этом приказе говорилось, что согласно приказанию РВСР 45-ая, 47-ая и 58-ая дивизии продолжают упорно сдерживать противника, помогая друг другу. Наиболее крепкие части дивизий должны сгруппироваться для  последовательной упорной обороны узлов Одесса, Херсон, Николаев, Болта, Бирзула, Ольвиополь, Ново-Украинка, Кривой Рог, Александровка, Знаменка, Елизаветград, Христиновка, Цветково, Бобринская, Кременчуг.
Протяженность фронта трех дивизий составляла более тысячи километров. К этому надо добавить борьбу с бандами в тылах дивизий. В августе 1919-го года части войск 
12-ой армии, чтобы не оказаться отрезанными надвигавшимся противником с запада и юга, должны были стянуться в район Киева, где происходили упорные бои, имевшие целью задержать наступающего противника. Ценой огромных усилий это удалось осуществить – дивизии миновали окружение.


* * *

Н.А. Щорс мог проявлять свои незаурядные способности на полях сражений с врагом. Но пережитки партизанщины и недоверие к военспецам были настолько еще сильны в армии, что даже такой способный командир, каким являлся Щорс, и тот был подвержен этой болезни.
Вот как проявлялась эта болезнь у Николая Александровича.
Командир 12-ой армии Н.Г. Семенов приказал Щорсу подтянуть его дивизию к Киеву, чтобы иметь возможность использовать ее в защите города, который было 
приказано оборонять до последней капли крови. И тут Щорс оказался тягчайшим 
нарушителем дисциплины, отправив по телеграфу неожиданный ответ: “Выполнять приказ не стану. Щорс”.
Обсудив создавшееся положение, Реввоенсовет того же дня направил в штаб дивизии члена Реввоенсовета С. Арапова. На перроне вокзала его ожидала торжественная встреча. Это как-то не вязалось с телеграммой Щорса.
Щорс ввел Арапова в вагон. В салоне стоял большой стол. Вдоль стола сидели командиры Дубовой, Кассер, Подгорецкий, отец Дубового, старый донецкий шахтер и другие. Все встали. После минутного молчания Арапов спросил Щорса, почему он отказался выполнять приказ командующего.
- Не буду выполнять приказ царского генерала, - нервно ответил Щорс. – Его 

119

решения считаю опасными.
Арапов стал разъяснять, что задачей 12-ой армии является защита Киева не только от петлюровцев, но и от деникинского наступления. Реввоенсоветом республики по указанию Ленина нашей армии поставлены задачи: первая – оборона на западе, вторая – активная борьба на внутреннем фронте против мятежников и третья – активные действия против войск Деникина. Что касается бывшего генерала Семенова, то ныне он советский командующий, назначенный Реввоенсоветом республики с ведома и согласия товарища Ленина.
- Да будет вам известно, Николай Александрович, - сказал Арапов, - что всей борьбой против контрреволюционных войск и оккупантов руководит Владимир Ильич Ленин. Ни одно серьезное назначение не проходит мимо него. Семенов – честный человек, он преданно работает. Конечно, Семенов может ошибаться, политически он еще мало подкован, но ЦК потому и назначил члена Реввоенсовета коммунистов, чтобы контролировать и помогать Семенову.
- Вот вы сами говорите, что можете ошибаться! – воскликнул Щорс. - Мы обязаны указывать вам на его ошибки.
- Это правильно, но нужно действовать иначе: нельзя нарушать революционную дисциплину. Вы должны были, обязаны были спокойно изложить свои соображения при личной встрече с членами Военного совета или по прямому проводу. Приказ сосредоточения дивизии под Киевом имеет большое значение. Необходимо дивизию держать в кулаке, а у вас она разбросана. Вы проявили недисциплинированность, нервозность. В вас еще не изжит дух партизанщины, против которой Ленин ведет жесточайшую борьбу. Возможно, вам известны решения VIII съезда партии и выступления Владимира Ильича на этом съезде по вопросу о дисциплине? Если нет, расскажу...
Доводы Арапова со Щорсом основывались на решениях VIII съезда РКП (б) и на постановлении Пленума ЦК Коммунистической партии (большевиков) Украины. Пленум ЦК КП (б) Украины состоялся 1-2-го августа 1919-го года. В этот же день Политбюро ЦК КП(б)У дало указание армейским частям о быстрейшем преодолении партизанщины в армии и кулацкого бандитизма, о приглашении военных специалистов, об укреплении военной дисциплины, улучшении снабжения войск всеми видами продовольствия.
Своими тонкими красивыми пальцами Щорс постукивал по столу. Временами 
теребил бородку. Вдруг он схватил ручку и что-то стал писать на клочке бумаги.
- Я подаю рапорт об освобождении! Не буду больше командовать, - сильно волнуясь, проговорил Щорс, потом вскочил, сорвал с себя ремень, револьвер и бросил их на стол.
Что было делать?
Арапов подумал, огляделся. Все присутствующие, растерянные и удивленные, встали. Встал и Арапов, взял рапорт и, почему-то подняв его высоко, разорвал и бросил.
- Вот ваш рапорт! Вы обязаны командовать дивизией, раз вас назначил Реввоенсовет.
Арапов, не сдерживаясь, наговорил Щорсу дерзостей, обвинив его в партизанщине, 
недисциплинированности, анархизме.

120

Результат получился неожиданный: Николай Александрович схватил Арапова, 
крепко обнял и расцеловал.
Все успокоились. Беседа перешла на выяснение текущих дел.


* * *

Скоро и Гребенко восстановили в должности комбрига. Решающей здесь оказалась любовь кавалеристов к своему командиру и его твердое обещание не проявлять больше политических колебаний. Осенью 1919-го года бригада участвовала в тяжелых боях против деникинцев на Черниговщине, и комбриг Гребенко был ранен. Однако, как показали дальнейшие события, “политическое разложение”, начавшееся в его войсках задолго до осени 1919-го года, можно было только временно задержать, но никак не ликвидировать. Большая часть бойцов бригады объявила о своей петлюровской ориентации, и развернула партизанские действия в тылу Красных войск. По стратегическому шоссе Черниговщины стало опасно ездить, так как проходившие автомашины регулярно обстреливались новоявленными партизанами. В ответ на это командир Червоного казачества Виталий Примаков получил приказ – в ближайшее время разоружить “контрреволюционную” бригаду. Примаков выполнил приказ, а Гребенко был повторно отстранен от командования. Следствие и суд были короткими, и они, естественно, не приняли во внимание боевые заслуги атамана из Таращи. За “контрреволюционную деятельность” Федор Гребенко был расстрелян...
Сами гребенковцы были разоружены казаками Примакова, но не расформированы. Исходя из сложной оперативной обстановки, большевистское военное командование решило дать им еще один шанс, назначить к ним командиром старого кавалериста Гринева, вполне лояльного к большевикам. Но не помогло и это. Гребенковцы не желали служить коммунистам и однажды подняли восстание против них. Оно было жестоко подавлено.


* * *

Лето 1919-го года было жаркое, не дождливое, и в особенности август. Он весь был 
солнечно-золотой. И Щорс, любивший природу, возбужденный быстрой ездой, любовался окрестностями, открывавшимся перед ним простором полей, уже сжатых. Кое-где краснела стерня гречихи, отливающая кровавым рубином, а рядом янтарная стерня жита, ячменя или пшеницы, а вот лиловеют и листья еще не убранного буряка, а вот зеленеет и картошка.
Вся гамма красок, как бы разбросанных на палитре, лежала на полях, окаймленных синеватою вдали, изумрудно-зеленою вблизи полосой лесов.
30-ое августа 1919-го года Щорс, Дубовой, Петриковский и политинспектор из 
12-ой армии собрались выехать в части вдоль фронта, думая о том, чтобы на месте решить 

121

возможность несколько отодвинуть противника от Коростышевского уезда.
Автомашина Щорса ремонтировалась. Решили воспользоваться машиной Петриковского. Водителями автомобиля были Прокофьев Петр Петрович (старший) и его помощники Кассо Зиновий Арапович и Прокофьев Филя, брат Петра Петровича. В день отъезда Петр Прокофьев болел, вместо него за рулем сидел Кассо. Машина была сильной, пятиместной. Выехали днем. Спереди сидели Кассо, рядом с ним Петриковский, на заднем сидении сидели Щорс, Дубовой и политинспектор Танхиль-Танхилевич. На участке Богунской бригады Щорс решил задержаться. Договорились, что Петриковский на машине едет в Ушомир с тем, что, приехав на место, Петриковский посылает машину за оставшимися на позиции, и тогда они приедут в Ушомир в кавбригаду и захватят Петриковского обратно в Коростень.
В конце августа 1919-го года 44-ая дивизия обороняла Коростень. 388-ой стрелковый полк Казимира Францевича Квятека занимал оборону от деревни Могильно до Белошицы. Квятек прибыл на участок 3-го батальона деревни Белошицы, командиром которого был Гавриленко, с целью организовать контрудар, чтобы оттянуть часть сил петлюровских и галицийских частей на себя. Когда Квятеком была подтянута резервная рота на опушку леса, отдано распоряжение и была поставлена задача, Квятеку сообщили из штаба полка Могильно, что в 3-ий батальон прибыл Щорс, его заместитель Дубовой, начартдивизии Семенов и другие. Квятек на окраине села встретил Щорса и доложил ему обстановку. Щорс приказал вести его на позицию. Квятек Щорса уговаривал не ходить на передовую линию огня, однако он пошел к бойцам, лежащим в окопах, вел с ними разговоры, шутил. Один из красноармейцев вдруг заявил Щорсу, что он с утра наблюдал скопление противника в сарае, что там имеется и пулемет и что, мол, Щорсу опасно разгуливать открыто. Семенов, начальник артдиивизона, предложил обстрелять сарай из батареи и распорядился командиру батарей перенести командный пункт к себе, и когда командный пункт батареи был готов, принялся стрелять сам. Семенов стрелял неудачно, снаряды разбрасывал, чтобы прекратить напрасную трату снарядов, Квятек предложил Щорсу поручить стрелять начальнику батареи Химиченко, который с 34-м снарядом накрыл сарай, показался дым, пыль, которые закрыли этот сарай. Спустя секунд 20, вдруг был открыт пулеметный огонь. Квятек лег левее Щорса. Дубовой с инспектором 
легли справа. Лежа под пулеметным огнем, Квятек обратил внимание Щорса на то, что у противника хороший боец пулеметчик, что он изучил перед собой участок и хорошо, видно, наблюдал при стрельбе. Щорс ответил ему, что пулеметчик у противника хорош, выдержанный.  В это время Квятек услыхал крепкую ругань красноармейца, который говорил, “кто там стреляет из револьвера?”, но стреляющего Квятек не видел. Разговор со Щорсом прекратился. Квятек посмотрел на миг на Щорса и заметил его стеклянные глаза, и Квятек крикнул Дубовому – Щорс убит. Тут же Квятек поднялся и помчался на опушку леса, 50-70 метров от опушки, к месту расположения резервной роты, штаба батальона, медицинскому пункту помощи батальона. К возвращению Квятека с санитаром Дубовой уже оттянул Щорса за укрытие и приказал комбату  выполнять поставленную задачу, то есть нанести удар врагу. Квятек лично сам пошел с наступающими целями вперед. Пройдя с ними метров 500-600, Квятек вернулся обратно, но Щорса уже не было, его увез 



Дубовой в Коростень.
От медсестры Квятек услышал, что удар был Щорсу нанесен в правый висок. Он 
жил 20 минут, не приходя в сознание.


* * *

Официально озвученная версия гибели Щорса звучала следующим образом: начдив погиб на поле боя у села Белошица (ныне Щорсовка) недалеко от Коростеня от пулевого ранения в голову, которое причинил ему петлюровский пулеметчик, засевший у железнодорожной будки. Главными источниками этой версии были Иван Дубовой, служивший в 44-ой дивизии заместителем Щорса, и командир Богунского полка Казимир Квятек, находившиеся в момент гибели начдива в непосредственной близости от Щорса. Это случилось 30-го августа 1919-го года. Перед началом боя начдив и Дубовой прибыли в окрестности села Белошица, где бойцы 3-го батальона Богунского полка (командир  
Ф. Гавриченко) залегли в цепь, готовясь к бою с петлюровцами. Богунцы рассредоточились вдоль железнодорожной насыпи на краю небольшого леса, а впереди, примерно в 200 метрах от насыпи, стояла железнодорожная будка, в которой петлюровцы организовали огневую пулеметную точку. Когда Щорс находился на позициях, противник открыл сильный пулеметный огонь, в радиус действия которого попал и начдив. Со слов Дубового, огонь был настолько сильным, что вынудил их залечь на землю. Щорс начал рассматривать в бинокль пулеметную позицию противника и в тот момент роковая пуля настигла его, попав прямо в голову. Спустя 15 минут, начдив скончался. Иван Дубовой, который, как долгое время считалось, был единственный свидетель гибели Щорса, утверждал, что он лично бинтовал Щорсу простреленную голову и в это самое время начдив умер буквально у него на руках. Входное пулевое отверстие, по утверждению Дубового, находилось спереди, в районе левого виска, а вышла пуля сзади. Такая геройская версия гибели красного командира вполне устраивала политическую верхушку страны Советов, и долгое время под сомнение никем не ставилась.
После гибели Щорса его тело без вскрытия и медицинского освидетельствования 
было переправлено в Коростень, а оттуда траурным поездом в Клинцы, где состоялась церемония прощания родственников и сослуживцев с начдивом.
Щорс был положен на стол в большом штабном зале, увитый букетами и ветками осенних цветов. И боевые знамена клонились над ним – будто спящим, суровым и строгим, с ясным лицом.
Сменяемы каждые 15 минут, стояли у гроба своего полководца курсанты его военной школы – его полевой академии. Вести о смерти Щорса каким-то странным образом обогнали прибытие комиссара, привезшего тело героя. И весь город всколыхнулся. Люди теснились у входа во двор штаба с цветами и лентами, и трудно было отбиться от желающих отдать ему последнюю честь прощания. Курсанты распоряжались всем.
Первыми в почетный караул стали вместе комиссар и Карцелли, а также прибывший командир и член Реввоенсовета Арапов. Глядя на него, комиссар думал свою 
123

тайную думу, желая разрешить мучивший его вопрос: чего добивался Реввоенсовет, посылая этого человека в спутники генералу Арапову, создавшему наиболее 
благоприятные условия для этой смерти, этой, быть может, тяжелейшей для всей Украины утраты?
“Не это ли вам было нужно?..” – невольно задавался он тревожащим его вопросом. И, проходя рядом с Араповым после смены в карауле, комиссар сказал:
- Я возьму ваш салон-вагон для отправки тела Щорса. Моя же квартира и квартира Щорса в вашем распоряжении, - добавил он, вкладывая в это всю горечь вызова.
Лицо Арапова перекосилось при этих словах, но он ничего не ответил, а лишь наклонил голову в знак согласия.
Тело Щорса в Клинцах встречали Хайкина и Е.А. Щорсико, тот самый Щорсико, который позже в годы Великой Отечественной был заместителем наркома обороны СССР. Из Сновска срочно приехал отец и сестра Щорса. В Клинцах тело начдива забальзамировали, запаяли в цинковый гроб, который установили в салон-вагоне, в тот же самый салон-вагон, в котором полтора месяца тому назад скончался батько Боженко. У комиссара временами поднимался гнев, когда он вспоминал тот тон, который позволил себе по отношению к Щорсу бывший генерал, а ныне командующий, и он думал: “Расскажу Ворошилову и Сталину расскажу! Такому положению нельзя оставаться, армия разложится под таким командованием. Единственная дивизия, которая вынесла на себе все, обезглавлена и отдана в руки обалдуям или предателям, черт их разберет”.
Щорса решено было везти в Почеп – на место организации 1-го Богунского полка. Всем частям и всем войсковым соединениям был дан приказ сопровождать останки Щорса до вокзала.
Под звуки “Реквиема” двинулось это печальное шествие от помещения штаба к вокзалу.
Не услышать больше бойцам того бодрящего голоса, который всегда означал победу, который даже из поминок по батьку Боженко вместо слез о великой утрате создал бой и победу. Щорса оплакивал мягкий и ясный, как осенний воздух, Моцарт и гневный и взволнованный Шопен.
- Товарищи красноармейцы! Погиб на поле брани ваш славный и бесстрашный 
начальник, друг и товарищ Щорс! – говорил комиссар. – Товарищи! Имя Щорса вас всегда воодушевляло к новым революционным подвигам. Полки, сформированные на “нейтральной зоне” во времена гетманщины из маленьких отрядов, благодаря Щорсу, выросли в стройную, неустрашимую революционную армию. Под его предводительством вы совершили великие подвиги. Идеал революции вас согревал, а имя Ленина воодушевляло. Щорс вел вас к великим победам над врагами революции. В каждом богунце, новгородсеверце, нежинце и таращанце живет дух славного Щорса. Сердце каждого из красноармейцев билось за него и вместе с ним. Он был не только великим бойцом, он был не только бесстрашным героем, он был не только революционером с железной силой воли, он был не только одним из талантливейших полководцев – в красноармейской среде он был простым рабочим, добрым товарищем и верным и скромным другом. Смертью героя на революционном посту погиб ваш любимый друг и товарищ, Щорс. С верой в окончательную победу революции пал он. Он верил в 


революцию, верил и в нас. И ни один из нас не обманет надежд и последнего его чаяния. Но каждый будет стремиться осуществить его идеал – идеал коммунизма. Реет в воздухе 
над нашими головами дух героя, и слышен его мощный голос: “Братья, вперед, к новым победам во имя революции, во имя свободы! Она непобедима, она не погибнет!”
Двадцатизалповым салютом ответили богунцы на речь комиссара, и поезд отошел от станции, весь увитый траурными и красными лентами. Далеко-далеко он увозил Щорса.
Не доезжая Мозыря, комиссар, сопровождавший тело Щорса, получил телеграмму от командования за подписью Семенова и Арапова: “Верните состав в распоряжение командования немедленно”. Что это значило, комиссар не понимал. Он ответил телеграммой-вопросом: “Что вы хотите, и что это значит?” Ответ он получил: “Повторяем: верните салон-вагон в распоряжение армии. Перенесите гроб в теплушку другого состава нужного вам направления”. Комиссар ответил: “Стыдитесь!”
Комиссар думал о том, что произошло. И он в сотый раз представлял себе картину боя, в котором погиб Щорс, вспоминал все подробности обстановки.
“Ясно, что командование имело непосредственную задачу убрать Щорса. А почему им надо было убрать его? – спрашивал он сам себя, сосредоточенно прослеживая путь своих догадок. – Очень просто. Он не с ним, ни с главкомом, ни с Троцким. Вот тут–то, очевидно, и зарыта собака, и называется эта собака контрреволюцией”. Он поднялся и взволнованно прошелся по вагону.
Из Почепа товарным поездом гроб отвезли в Самару, где его и похоронили 12-го сентября 1919-го года, в том же гробу на местном  Всехсвятском кладбище. Похороны прошли тихо и скромно. В процессии участвовала Ф. Хайкина, а также красноармейцы, в том числе и богунцы – боевые соратники Щорса. Почему местом погребения Щорса была выбрана именно Самара, доподлинно неизвестно. Существуют лишь версии, из которых выделим три основных: 1) Щорс был вывезен в далекую Самару и тайно похоронен подальше от родных мест по распоряжению большевистской верхушки, пытавшейся таким образом скрыть истинные причины гибели начдива: 2) Начдива не стали хоронить на родине, поскольку опасались, что его могила, находясь в зоне активных боевых действий, может стать объектом вандализма со стороны неприятелей, как это произошло с 
погибшим в Житомире в августе 1919-го года Боженко, над трупом которого жестоко надругались петлюровцы. Они извлекли тело Боженко из могилы, привязали к двум лошадям и разорвали на части. Никого не оправдывая, отметим, что происходившая накануне этих омерзительных событий процедура похорон Боженко выглядела тоже весьма непристойно – батьку похоронили на старом лютеранском кладбище в семейном склепе недавно умершего местного барона, останки которого  предварительно были выброшены из гроба, а на его место положили тело Боженко. В связи с рассматриваемой версией, приведем строки Ф. Хайкиной из выпущенного ею в 1935-ом году сборника “Легендарный нагрев”: “... Бойцы, как дети, плакали у его гроба. Это были тяжелые времена для молодой советской республики. Враг, чувствовавший близкую гибель, делал последние отчаянные усилия. Озверевшие банды жестоко расправлялись не только с живыми бойцами, но издевались и над трупами погибших. Мы не могли оставить Щорса на надругательство врагу... Политотдел армии запретил хоронить Щорса в угрожаемых 


местностях. С гробом товарища поехали мы на север. У тела, положенного в цинковый гроб, стоял бессменный почетный караул. Мы решили похоронить его в Самаре”. 3) Есть  
сведения, что у супруги Щорса – Ф. Хайкиной, в то время в Самаре жили ее родители, бежавшие из Новозыбкова весной 1918-го года при подходе к городу немцев, которые могли бы ухаживать за могилой. Однако в голодном 1921-ом году оба ее родителя умерли. А в 1926-ом году Всехсвятское кладбище было и вовсе закрыто, и могилу Щорса в числе других сравняли с землей. Именно поэтому было принято решение о похоронах командира в городе на Волге. К тому же Хайкина на тот момент уже была беременна, и ей вскоре предстояло рожать, поэтому, возможно, она предпочла уехать на это время к родителям. Хотя точное место и время рождения их совместной со Щорсом дочери Валентины неизвестны. В пользу этой версии косвенно свидетельствует и такой немаловажный факт: с началом Великой Отечественной войны Фрума Хайкина эвакуировалась с дочерью из Москвы не куда-нибудь, а именно в Куйбышев.
Впрочем, впоследствии выяснилось, что для Самары легендарный красивый командир был не таким уж и посторонним. Как свидетельствуют ныне открытые для исследователей архивные материалы, летом 1918-го года Щорс под фамилией Тимофеев был направлен в Самарскую губернию с секретными задачами ЧК – организовать партизанское движение в местах дислокации чехословацких войск, захвативших в это время Среднее Поволжье. Однако каких-либо подробностей о его деятельности в самарском подполье пока найти не удалось. После возвращения с берегов Волги Щорс получил назначение на Украину, на должность командира 1-ой Украинской Красной дивизии, которую он исполнял до момента своей гибели.
Однако после смерти Щорса командование дивизией принял его помощник Иван Наумович Дубовой. Под его началом дивизия вскоре добилась значительных успехов на полях гражданской войны на Украине.


* * *

Уже после смерти Щорса, 31-го августа 1919-го года, Киев был взят 
Добровольческой армией генерала Деникина. Несмотря на смерть своего командира, 44-ая стрелковая дивизия РККА при этом обеспечила выход из окружения Южной группы 12-ой армии.
Части 44-ой дивизии, которой командовал после гибели Н.А. Щорса И.Н. Дубовой, получили приказ наступать вдоль железной дороги Нежин – Киев. 5-го декабря 1919-го года они заняли станцию Бобрик, 11-го декабря – Бровары, 12-го декабря – Дарницу. Спустя два дня развернулась битва за Киев. 16-го декабря полк Богунской бригады, а затем и вся бригада перешла по еще не окрепшему льду Днепра и ворвалась в Киев. Для деникинцев это было полной неожиданностью, так как они не подозревали удара со стороны Днепра, считая его еще непроходимым. А бригаду богунцев провел старый рыбак Алексеев. Он шел впереди и ощупывал палкой лед, за ним шли цепочкой красногвардейцы. Бойцы ворвались в Киев с востока, а с запада – части 58-ой дивизии. 

126

Начдив Дубовой, командир полка Савельев, рыбак Алексеев и все участники перехода через Днепр по приказанию В.И. Ленина получили награды за этот подвиг.
Однако тайна гибели Н.А. Щорса с того времени стола предметом официальных и неофициальных расследований, а также темой многих публикаций.