Укрощение попаданки, или Не буди Спящую Красавицу

Глава 8

Возвращаясь в карете в его дом, то есть, уже в наш дом, я чувствовала даже не страх, а леденящий ужас. Склянка с лауданумом лежала в моем несессере, и я могла думать сейчас только о ней.

Наконец карета остановилась.

Графский дом встретил меня торжественным, ледяным молчанием. Слуги, выстроившиеся в строгом порядке в белоснежной мраморной прихожей, склонили головы.

Я ловила на себе их быстрые, оценивающие взгляды, полные нескрываемого любопытства и, как мне чудилось, легкой насмешки. Они же прекрасно знали, кого привез их барин в семейное гнездо. Что я никакая не петербургская невеста, а Луиза фон Райхенбах, о которой еще недавно судачил весь Ольденбург.

Наверняка все в этом доме были наслышаны о моей несчастной любви к Зигфриду фон Штайнфлису. А также о моей странной летаргии, в которую я погрузилась после его свадьбы, и о моем чудесном пробуждении. Я читала эти мысли в их почтительных, но недобрых взглядах…

Свекор, русский консул, высокий и суровый как скала, не удостоил нас даже своим присутствием на ужине. Он лишь сделал вид, что был на венчании, а после, холодно кивнув, уехал, не скрывая своего неодобрения.

Его тяжелый взгляд говорил яснее слов: он желал для своего сына русскую дворянку с безупречным прошлым, а не немку с подмоченной репутацией и подозрительной болезнью.

Мы с графом Белогорским сразу поднялись наверх.

Комната, приготовленная для новобрачных, была роскошна и пугающе огромна. В ней пахло воском, которым натерли паркет до зеркального блеска, и стоявшими повсюду цветами. Их сладковатый аромат создавал в спальне тяжелую, душную атмосферу.

На резном прикроватном столике мерцали хрустальные бокалы, графины с водой, лимонадом и, как я заметила краем глаза, с каким-то темно-янтарным напитком.

Господи, но я до последнего лелеяла слабую, безумную надежду…

Ведь я после болезни так еще слаба! Неужели он, дворянин, станет настаивать сегодня на выполнении всех формальностей? Может, граф просто проводит меня и удалится в свою спальню?

Но один только взгляд на Белогорского развеял все эти иллюзии. Его спокойная, уверенная осанка, и то, как он снял с себя часовую цепочку и положил её на комод, говорило об его твердом намерении провести эту ночь здесь. Как и полагается…

— Позовите, пожалуйста, служанку, — произнесла я срывающимся от волнения голосом. — Мне потребуется помощь, чтобы освободиться от этого наряда.

Граф обернулся. И в его глазах промелькнула та самая усмешка, от которой у меня всё внутри похолодело.

— К чему служанка, дорогая моя? Теперь у вас есть муж. Привыкайте, — произнес он мягко, но так, что я даже не посмела ему возразить.

И прежде чем я нашла нужные слова, он уже стоял за моей спиной. После чего его пальцы, уверенные и ловкие, принялись расстегивать бесчисленные жемчужные пуговицы на спине моего платья.

Он делал это быстро, без суеты, с таким знанием дела, что в голове, помимо ужаса, промелькнула мысль: «Ему, конечно, уже не раз приходилось это делать…»

Я замерла, превратившись в манекен. И единственным моим успокоением стала мысль о пузырьке со снотворным, что я спрятала на своей груди…

Совсем скоро платье, соскользнув с плеч, упало белоснежной пеной к моим ногам, и граф небрежным движением отшвырнул его на ближайший стул.

Я стояла перед ним в одной лишь тончайшей шелковой сорочке, чулках, панталонах и корсете, который не давал мне вздохнуть полной грудью. Но снять его самой было просто немыслимо. Честно говоря, я и не помышляла этого делать, так как корсет казался мне некой броней…

Граф между тем снял фрак и жилет.

Моя последняя надежда рухнула. Он оставался.

Я же, к своему ужасу, вспомнила одну унизительную деталь: панталоны, которые носили дамы этого времени, имели специальную прорезь. И все для того, чтобы имелась возможность справить нужду, так как снять панталоны из-за корсета было попросту невозможно.

Мне стало от этого дурно… По сути, чтобы удовлетворить мужа, мне даже не нужно было полностью раздеваться!

Лихорадочно соображая, я увидела, как Белогорский подошел к столику и налил в бокал янтарную жидкость.

— Ярослав… — голос мой сорвался от дикого волнения. — Будьте добры, а мне… лимонаду. Здесь невыносимо душно. Еще мгновение, и я, право, лишусь чувств.

— Я не допущу этого, — отозвался он и поставил свой бокал на стол.

Я запрокинула голову и начала судорожно обмахиваться ладонью.

— Мне нечем дышать… Не могли бы вы… ослабить шнуровку на корсете?

Белогорский лишь приподнял бровь.

— Я полагаю, он вам более не потребуется, — произнес он спокойно.

И его руки вновь оказались у меня за спиной. Ловко, почти одним движением, он распустил шнуровку, а затем его руки потянулись к застежкам… Через секунду корсет отправился следом за платьем.

Воздух ворвался в легкие, но я едва могла дышать от ужаса. Ведь за те мгновения, когда его внимание было сосредоточено на шнуровке, моя дрожащая как у воровки рука, нырнула в лиф сорочки. Каким-то чудом я успела вытащить пузырек и выдернуть пробку.