Укрощение попаданки, или Не буди Спящую Красавицу

Глава 22

Я замерла на пороге. В ушах оглушительно загрохотало сердце…

Девочка тут же прижала к себе куклу, а в её огромных глазах застыл такой страх, что мне стало больно. Отчего я медленно подняла руку, стараясь сделать жест как можно более безобидным.

— Здравствуй, — тихо сказала я. — Не бойся. Я пришла… в гости.

Но девочка лишь глубже вжалась в подушки. В этот момент из темного угла комнаты раздался приглушенный надсадный кашель. Я вздрогнула и повернула на звук голову.

Прокашлявшись, женщина успокоила ребенка, назвав её нежно доченькой. И только после этого сумрак комнаты озарил скудный свет масляный лампы…

Там, на узкой железной кровати, застеленной бедным, но безукоризненно чистым бельем, лежала худенькая девушка. На вид ей было лет двадцать пять, но жизнь настолько выжала из неё все соки, что она показалась мне живым мертвецом.

Резкие скулы, обтянутые тонкой, как папиросная бумага полупрозрачной кожей. Заострившийся нос, выцветшие, некогда голубые глаза, а еще эта смертельная, какая-то противоестественная восковая бледность! Худые женские пальцы сжимали у губ смятый платок, на котором проступали ржавые кровяные пятна…

Несчастная посмотрела на меня широко открытыми, темными от испуга глазами.

— Госпожа… вы чего-то хотели? — ее голос был хриплым от кашля, но в нем слышалась внутренняя сила, еще не до конца сломленная болезнью. Она даже попыталась приподняться на локте, но это усилие вызвало у неё новый спазм в груди, который она с трудом подавила.

Я сделала шаг вперед, стараясь держаться спокойно.

— Простите за вторжение. Можете называть меня фрау Луизой. Я… я вчера купила в лавке куклу. Эту, — я кивнула на знакомую коробку, которая лежала на столе рядом с кроватью.

Мои глаза невольно скользнули к швейной машинке у стены.

Старинная, чугунная станина, знакомый узор на золотой табличке… Да, это был «Зингер». В точности такая же, за которой дни напролет сидела моя мать в прошлой, далекой жизни.

— Вы купили мою Грету? — прошептала женщина, и в её взгляде промелькнуло недоумение. — Зачем вы так сделали? Её волосы были надежно вшиты. Их не так-то просто было…

— Мне захотелось увидеть того, кто её сделал, — честно сказала я, приближаясь. — Она восхитительна. Но меня… мучили её волосы. Они были такими живыми. Теперь я понимаю, откуда они…

Мой взгляд скользнул со светлой головки девочки на её больную мать.

Волосы девушки, когда-то, должно быть, прекрасные, сейчас были тусклыми безжизненными и тоже короткими. Но она это ловко скрывала: платок, повязанный по-простому, но с какой-то врожденной грацией, скрывал их истинную длину. Однако кое-где у висков и на затылке проглядывали коротко остриженные пряди.

— А свои волосы… вы тоже пожертвовали для этого дела? — спросила я как можно мягче.

Девушка опустила глаза, и долгая пауза заполнилась лишь её тяжелым, свистящим дыханием.

— Он держит нас здесь как в клетке, — наконец выдохнула она, не глядя на меня. — Я Берта, и я его дальняя родственница. Приехала сюда, когда муж умер, думала, он поможет вдове с ребенком. А господин Готтхольд, когда узнал, что я швея, то поселил нас с дочерью здесь. И заставил меня на него работать днем и ночью. Вот уже два года как я шью туловища, одежду для его кукол… Головы для них он покупает на фабрике. А когда нужны особые волосы, светлые, как лен… — её голос дрогнул, и она обняла дочь, которая притихла у её руки. — Сначала он заставил меня обрезать себе волосы. А потом, когда понадобилось еще… он сам отрезал косички Мари! И я ничего не могла с этим поделать! Он сказал, это долг за кров и еду. А уйти нам некуда. Да и сил нет…

Она снова закашлялась, и на этот раз она даже не стала прятать от меня окровавленный платок. В то время как девчушка прижалась к матери, и её маленькое личико исказилось от беспомощной жалости.

Я стояла, ошеломленная этой откровенной исповедью. У меня всё внутри кипело от ярости, ведь передо мной была не просто больная женщина и испуганный ребенок. Эта мастерская теперь казалась мне их тюрьмой, где жадный старикашка держал в кабале своих пленниц.

— Фрау…

— Мюллер, госпожа, — отозвалась девушка.

— Фрау Мюллер, — сказала я твердо, подходя к её кровати. — Вы очень талантливы. Эта кукла — одна из самых прекрасных вещей, которые я когда-либо видела. Но то, как вы живете, это же настоящее рабство! Вы заслуживаете уважения и достойной оплаты. Я уж молчу о вашей малышке, которой здесь не место.

Она посмотрела на меня с некоторым недоверием, смешанным с чем-то давно забытым. Гордостью, наверное…

— Что вы хотите сказать, госпожа?

— Я хочу сказать, что вы должны уйти отсюда!

Мое решение созрело мгновенно. Я посмотрела на Мари, которая уже не прятала лицо, а смотрела на меня синими, как небо, глазами, полными немого вопроса. Потом перевела взгляд на Берту, на её осунувшееся, но всё еще прекрасное лицо.

— Я вас не совсем понимаю, госпожа…

— Вам нужен врач. И вам обоим нужна безопасность, тепло и покой. Позвольте мне помочь. Не из милости, а из уважения к вашему мастерству.