Укрощение строптивых, или Мяв на ушко

Пролог

— Хех… мммм… гааггггррх-х-х… Не дёргай-ся! — натужно, с полным клювом, пытался выговорить Добрыня, вкладывая в это гоготание всю свою богатырскую строгость, даром что из горла токма хрип несусветный вырывался.

— Мряяяяу-у! — доносилося из-под клюва возмущённое, хоть и хилое, дребезжание.

Ноша, вопреки здравому смыслу, отчаянно пыталася вырваться из стального захвата, чтоб убратся восвояси.

Гусь, надувшися от важности так, что перья на груди колом встали, упёрто волок по бурелому малую черную кошечку.

Он крепко ухватил её за холку, ломая лапчатыми ногами сухие ветви и то и дело спотыкаяся о коряги. В груди его — в той её части, где под пухом билося сердце великого витязя — разливалося небывалое величие.

Каждый шаг по лесной подстилке мнился ему поступью триумфатора, возвращающегося с поля брани.

А как же иначе-то?

Ведь именно он, Добрыня, проявил чудеса зоркости и удали!

Это он заприметил беднягу в мутных водах Стреминки, когда та, вцепившися из последних сил в несущуюся мимо корягу, тщетно пыталася удержаться на плаву. Силы покидали чадущное тельце, лапки постоянно соскальзывали с мокрого дерева, и видно было — нонче бездна Нави готова поглотить сию малую душу.

Но не тут-то было!

Добрыня, аки истинный богатырь (хоть и временно в перья гусиные закованный), расправил свои могучи, хоть и слегка подпаленные в прошлых заварушках крылья. С победным кличем взмыл он над бурлящей хлябью и, аки коршун над добычей, выцепил утопленницу прямо из лап погибели.

Нонче же он тащил сей мокрый, шипящий и всячески возмущающийся комок прямо в Избушку, где сегодня тишь да благодать воцарилися.

Варвара-то, ягунья их непутевая, еще вчерась укатила к Морице, подруженции своей, — подсоблять в приготовлениях к свадебному пиру, дабы девицу к венцу обрядить по всем канонам.

Кощей же, сославшись на нужды производственные, еще с утренней зарей ускакал в неизвестном направлении, токма бы его неугомонная невеста не захватила беднягу в охапку венки мастерить да поляны украшать.

Надобно сказать, что прежде Добрыня искренне мнил Варвару своей суженой, но после сечи за печать Навью благородно отступился, токма из почтения великого к Инспектору. Всем и так ясно было, что Кощей по уши втрескался в зазнобу свою.

Да вот токма в хлопотах свадебных участвовать никто из мужского сословия нашего не желал.

Баюн, хитрован мохнатый, всё изображал, будто вовсе разучился в человечьем обличье пребывать: предпочитал в кошачьей шкуре валятися на теплой печи, хвостом мух отгоняючи, да карасей зубастых уму-разуму учить.

Нафаня сослался на то, что отношения у него с Избушкой наконец-то налаживатися стали, и хлопотал по хозяйству, пыль из углов выметая.

Ведь еще недавно, Избушка по самые бревна в Кощея влюблена была, все к нему ластилась, да кокетничала. А как печать Нави Велесу воротили, то вродь, подуспокоилась, снова на домовика взгляд своих ставенек обратила. То Нафаня от счастья сам не свой был, все ее обхаживал, вареньем со штампом «Одобрено Комитетом по Делам Нежити при Навьем Совете», ее любимым, шишковым, ставеньки да дверцу мазал.

Дама подарки охотно принимала, все сьедала, да от удовольствие квохчала. А по вечерам, как домовеночек садился печке сплетни последнии с Легограмма зачитывать, прислушивалась и соломкой его то по голове, то по плечу гладила, подбадривала.

А он, лучший витязь во всей Нави, аки раб на галерах, подсоблял Водяному в прополке да пересадке лилий болотных.

В общем, все с ужасом великим ждали того часа, когда придет черед Варину свадьбу обряжать, и оттягивали сей момент, как могли, прикидываяся то занятыми, то немощными.

— ШШшшшшш, мяяяяяуууу, шшшшшш!

«Вот ведь неупокоенная! — подумалося Добрыне, когда когтями ему аккурат под крыло прилетело. — И чего ерепенится, окаянная?»

Короче говоря, свадьбу-то токма Кощей и ждал, да и то — исключительно свою собственную.

Другие-то Яги его мало заботили, бюрократа костлявого, но Варвара, егоза наша неугомонная, твердо припечатала: сперва Морицу с Кузьмой под венец спровадим, а уж опосля и наш черед настанет.

А там, глядишь, и бабка её, Зореслава Никифоровна, из отпусков своих заморских воротится. Шейхам тамошним, поди, уже все хвосты накрутила, в узлы морские завязала да наглядно продемонстрировала, где раки зимуют, — стало быть, и домой честь знать пора.

Ох, что за женщина, что за женщина… Одно слово — пламя, а не баба! Аж дух захватывает, как вспомнишь.

Таки дотащил он кошечку до самой Избы, что нонче к Кощеевским палатам вплотную присоседилася — объединение семейства, стало быть, совершилося, дабы влюбленным сподручнее было друг к другу в гости шастать.

Занёс он её вовнутрь, крыльями двери распахиваючи.

Нафаня же, занятый делом государственной важности, а именно — облагораживанием внешнего вида козла Бородавки, и ухом не повел. Домовой наш усердно намывал рогатого до зеркального блеска, покуда тот меланхолично жевал веник, и на гостью незваную, мокрую да взъерошенную, внимания вовсе не обратил. Понеже чистота козлиная в хозяйстве превыше всяких там приблудных кошаков мнилася.

— Это что за чудо-юдо ты притащил, мряу? — раздалося ленивое с печи, да с такой прононсой, будто само Провидение соизволило голос подать.

Гусь, не церемоняся, сплюнул мокрую кошку прямо на пол и прижал лапой окаянную, коя моментально попыталася уползти в тень, подальше от глаз светлых.

— Грахр! Животинку раненую в хлябях нашел, пчхи! — ответил Добрыня, отряхиваяся от речной тины.

Баюн нехотя приоткрыл один глаз, желтым янтарем сверкнувший, и скосился на злобно урчащий комок шерсти.

— Любопытненько… — пропел он, грациозно спрыгивая с облюбленного места.

Пружиня на мощных ногах, Кот двинулся к нашему герою-спасителю, хвостом предвкушающе подергивая.

Наклонил он свою огромную башку, дабы заглянуть в замурзанную мордашку кошечки, но не тут-то было!