Укус любви. История одной гувернантки

Глава 11

Город оживал по вечерам и наполнялся совершенно особенной атмосферой. Когда небо стремительно темнело, расцветая множеством ярких звёзд, а улицы наполнялись ароматами жареных каштанов, звуками музыкальных инструментов, смехом и шелестом платьев, мир вокруг становился ярче и легче, душевнее и веселее.

Мы прогуливались по вымощенной булыжником дороге, спускаясь от остановки кареты в сторону ярмарочной площади. Мистер Блэкмор шёл чуть впереди, в своём безупречном тёмном костюме, а я шла рядом с детьми, как живая страховка от разбегания, метаний и внезапных исчезновений под торговый прилавок.

Поначалу дети брели так, словно за мной плелась троица заключённых. Селина хмурилась, держась за мою руку. Деймон шагал с видом «я пришёл сюда умереть», а Луна морщилась, как будто воздух сам по себе её раздражал. Но стоило нам выйти на площадь, всё изменилось.

Там было светло, поскольку множество фонарей освещало торговые палатки, киоски с мёдом, сахарной ватой, игрушками и таинственными бутылочками с блестящей жидкостью. И повсюду сновали люди, звучал задорный и заливистый смех, а ещё головокружительный аромат сладостей и жареных орехов.

И музыка. Музыка была самой разной, ведь сюда съехались музыканты с разных уголков мира. Одни играли весёлый вальс, другие пели под барабаны, третьи больше напоминали восточные мотивы для танцев со змеями.

А ещё тут были акробаты, которые крутились на натянутых верёвках, а в центре площади мужчина в алом сюртуке жонглировал горящими факелами.

Я услышала, как Селина втянула воздух.

— Что это? — прошептала она.

— Это называется радость, — улыбнулась я.

Луна неожиданно крепко вцепилась в мою ладонь, а Деймон вдруг шагнул вперёд и спросил неуверенно, будто просить — это преступление:

— А можно нам… сладкое?

— Можно! Даже нужно! У меня в правилах воспитания: один леденец равно одна хорошая память. — ответила я.

И в эту же секунду дети засуетились. Селина рванула к прилавку с леденцами на палочке, Луна потянулась к сладкой вате, а Деймон долго и мучительно выбирал между пирожком и яблоком в карамели, выбрал оба.

А я обернулась к Адриану, который стоял немного в стороне, наблюдая за нами, и в его глазах я увидела одновременно теплоту и грусть.

— Вы с ними редко проводите время вот так, да? — спросила я мягко.

Он кивнул, а затем сказал:

— Почти никогда. После её смерти… — он замялся и посмотрел на детей, — Я не знал, как с ними быть, а теперь боюсь, что уже слишком поздно учиться.

— Никогда не поздно. Особенно если у вас трое личных преподавателей, — я кивнула в сторону малышей, — и одна назойливая гувернантка.

Он рассмеялся впервые за всё время по-настоящему, тепло и искренне.

— Мисс Хейз… — он посмотрел на меня долгим и глубоким взглядом, от которого мгновенно бросило в жар, — Спасибо за то, что вытащили их… Нас…

Я хотела что-то ответить, что-то непринуждённое или остроумное, но слова не шли. А спустя секунду к нам подбежали дети с сахарной ватой, с карамельными носами и горящими глазами.

— Там факиры! — восторженно закричала Селина. — И собака, которая кланяется! И мужик, который ест огонь!

— Мы покажем! — скомандовал Деймон, хватая Адриана за руку. И он пошёл без лишних вопросов, но с обворожительной улыбкой, отчего мои губы дрогнули и сами собой растянулись в счастливой улыбке.

***

Адриан

Когда ты долго живёшь в темноте, свет становится почти болезненным. Не в буквальном смысле, от которого щуришь глаза, а в смысле ощущений, когда голоса, лица, шум улиц и в принципе жизнь воспринимаются чем-то далёким и избыточным. Чужим. А сейчас я стоял в самом её центре и неожиданно ощущал себя не в тени, а внутри этого мира. Это было странно, слишком ярко и тепло.

Ярмарка дышала и двигалась, как живое существо. Факелы трещали, толпа смеялась, музыка лилась свободно, как река. И люди — сотни людей — танцевали, ели, торговали, общались и были собой. Просто людьми.

И вот я стоял чуть в стороне от сцены, где факир жонглировал огнём, только смотрел я не на него, а на Аделину. Она не замечала моего взгляда, так как была занята детьми: вытирала Луну, которая умудрилась испачкаться ватой от ушей до пят, убирала локон с лица Селины, касалась плеча Деймона, и он не отстранялся.

Я смотрел на её лицо, как на карту, по которой можно пройти сквозь ночь. На тонкий изгиб бровей, когда кто-то толкнул её в толпе. На то, как она поджимает губы, когда дети говорят что-то совершенно неприличное. Но особенно на то, как она смеётся.

Этот смех был как солнечный луч, пробивающийся сквозь вечную мглу, такой лёгкий, звонкий и настоящий. Смех, который вытаскивает всю боль из тебя, даже если ты не знал о её существовании.

Я не помню, чтобы так смотрел на кого-то. С желанием — да, с тоской — было, с виной — постоянно. Но с благоговением? Нет.

С Арией нас поженили родители, это был договорной брак между двумя влиятельными родами. Была ли у нас настоящая любовь? Сложно сказать. Ведь мы оба были порождениями ночи, вампирами, у которых истинные чувства слишком часто затмеваются жаждой. Поэтому то, что сейчас я испытывал, просто глядя на Аделину, стало мне вновинку.

И когда мы подошли к уличным музыкантам, случилось всё неожиданно. Они играли быструю и задорную музыку, вальс с примесью чего-то цыганского, дикого и щекочущего кровь. И тут Аделина наклонилась к детям и что-то им прошептала. Селина громко фыркнула, Деймон замотал головой, а Луна завизжала. Но Аделина не обратила на это внимания, а просто утянула их в самый центр площади, туда, где все танцевали.

Аделина Хейз, женщина с родословной, грацией и утончённостью, как у королевы, начала танцевать с детьми, как настоящая фея из сказки. Она кружилась с Луной на руках, потом закружила Селину, потом притворилась, что наступила на ногу Деймону, и он, не выдержав, засмеялся. Я почти не поверил. Он смеялся! Без маски недовольства, без напряжения, как нормальный и самый обычный мальчишка. Как мой сын, каким он должен быть.