Ультиматум бывшего мужа

Глава 2

Выхожу из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь, и спускаюсь по лестнице, потому что лифт снова не работает. Он никогда не работает в этом доме. Стук каблуков эхом раздается в полутемном подъезде, в котором пахнет сыростью и вчерашней едой, и я автоматически задерживаю дыхание.

Катя ушла полчаса назад, но разговор с ней не отпускает. Все, что она сказала, прокручивается у меня в голове снова и снова, как запись, поставленная на повтор, всю дорогу, пока я иду до метро. Да и в вагоне тоже мысленно возвращаюсь к словам подруги, к ее аргументам и упрекам. Все они по делу, каждый ее довод — в точку, я знаю, поэтому и не возражала ей особо. Но и согласиться не могла.

Покровский…

Одно только имя обжигает, как пощечина.

Первые пару лет после нашего развода я училась тому, чтобы простить его и забыть. Училась жить без него. Оставить наш недолгий и оказавшийся несчастливым брак позади. И я научилась, правда. Иногда даже могу думать о бывшем муже без боли. Наверное…

Но идти к нему? Просить? Унижаться?

После того, как мы расстались?

Я даже не знаю, захочет ли он говорить со мной после всего, что сделал… Точнее, чего не сделал. И после всего, что у сердцах наговорила ему я. Это… Нет, такое не забывается и не прощается.

И такое уж точно не простит Покровский. Скорее ад замерзнет, чем он забудет прошлое. И денег мне он, конечно, не даст, что бы там ни воображала себе Катя.

Не смогу я к нему пойти. Точка. Это бесполезно и глупо. Только подвергну себя унижению, но не добьюсь ничего…

В отделении травматологии пахнет лекарствами и мелом. Я поднимаюсь на второй этаж, в палату 202, открываю скрипучую дверь. Андрей лежит у окна. Палата общая, и он здесь не один. И хотя при взгляде на брата у меня сжимается сердце, я понимаю, что в палате он даже не самый пострадавший, хотя ему сильно досталось.

Неделю назад Андрей взял у приятеля мотоцикл, на котором на большой скорости влетел в отбойник. Мотоцикл не подлежит восстановлению, и его “друг” уже подал заявление в полицию, утверждая, что Андрей угнал транспорт. И это не самая большая из наших проблем, ведь мой брат рискует на всю жизнь остаться прикованным к инвалидной коляске, если я не найду деньги на дальнейшее лечение…

Перед глазами все еще стоит образ Кирилла Анатольевича, хирурга, который делал операцию и курировал лечение брата. И в голове звучит его сочувствующий, но неумолимый голос:

“К сожалению, мы больше ничем не сможем помочь. Ваш брат может остаться у нас еще на десять-двенадцать дней, но потом нам придется его выписать. Вам нужно обратиться в частную клинику, где ему смогут обеспечить должный уход и реабилитацию”.

Проглотив возражения, я последовала совету врача и пошла в платную клинику с медицинской картой брата. Но счет, который они выставили за программу восстановления Андрея после аварии, поверг меня в шок.

Я испробовала все, но уже получила отказ от трех банков, которым отправила заявку на кредит. Что, конечно, неудивительно — с тех пор, как несколько лет назад родители погибли, я, оставшись с братом, из кожи вон лезла, чтобы наша маленькая, внезапно осиротевшая семья, достойно существовала. Год назад я взяла кредит, чтобы открыть небольшой салон флористики. Бизнес растет, но чистого дохода все равно едва хватает на обязательные платежи и скромную жизнь для нас с Андреем. И ни о каких досрочных погашениях и речи не идет. А значит и о дополнительных кредитных средствах тоже.

Не представлю, как скажу ему это. Что я не справилась…

Брат робко улыбается, когда видит меня, у меня же внутри все сжимается. Мне больно смотреть на него, обычно веселого и деятельного, а теперь прикованного к больничной койке.

— Привет, сестренка, — произносит преувеличенно бодро.

— Привет, — мну в пальцах ручки пакета-майки с йогуртами и яблоками, подходя ближе. — Как ты?

— Отлично, — отвечает, не моргнув. — Обещали завтра выписать.

— Как завтра?

— Говорят, на мне заживает, как на собаке. Чего место занимать?

— Шуточки у тебя… — выдыхаю я и силюсь улыбнуться.

Но это непросто. Я знаю — у него чудовищные боли по ночам. Знаю, что физиотерапевт предупреждает об угрозе контрактур. И что интенсивная реабилитация ему нужна еще вчера.

— А у тебя как? — спрашивает он. — Как сама, как студия?

— Все хорошо, — произношу машинально. — Даже лучше, чем обычно. Заказов много. Катя помогает. Привет тебе передавала.

Он кивает и больше ничего не спрашивает, предпочитая болтать о ерунде. Я тоже не заговариваю о важном. Но знаю: он хочет услышать хорошие новости. Отчаянно хочет знать, поднимется ли он. Сможет ли снова ходить.

А я не менее отчаянно хочу сказать ему "да". Хочу, чтобы он верил в это. Чтобы я сама верила!

Но для этого нужны деньги. Немыслимая сумма.

Я просила доктора не говорить брату о необходимости найти деньги, но начинаю подозревать, что он в курсе, хоть и не подает виду. И я понимаю почему — он боится. И мне тоже страшно за него. Но я не могу… Не могу снова пойти к Роману, явиться через столько лет как просительница. Не после всего…

В голове звучит голос Кати:

"Ради себя — нет. А ради Андрея?»

Ради Андрея я готова на… многое. Он мой единственный родной человек. Стоя на могиле родителей, я обещала заботиться о нем и защищать его. И долгое время у меня все получалось…

И неужели теперь я отступлю? Сдамся, даже не попробовав? Не использовав этот шанс? Самый невозможный, но — и тут Катя совершенно права, — едва ли не единственный в моей ситуации.

Я остаюсь с братом еще на полчаса, но мы почти не говорим. В палате кто-то кряхтит, кто-то бормочет во сне. Пожилой мужчина на соседней койке снова зовет медсестру, забыв, что уже звал.

А, когда я, поцеловав Андрея, выхожу на остывающий вечерний воздух, ловлю себя на мысли, что почти решилась.

Решилась пойти на поклон к врагу.