Улун апельсиновый с нотками счастья

Невесомая мелодия надежды (2 часть)

Лина шагнула к стойке.

– Доброго дня! Чего бы вы хотели?

– Здравствуйте, латте. – Девушка насилу сдерживала раздражение и… дрожь. Сжимала ручку кожаной сумки так сильно, словно держалась за неё, повиснув над пропастью. Расщелиной обиды и одновременно страха за эти отношения.

Бариста кивнула, устало, но сочувственно, как ударившейся сестренке. На полке встрепенулись банки со специями, и пока пара с головой погрузились в безмолвное взаимообвинение за центральным столиком, у них под носом развернулся самый настоящий балет, которому позавидовал бы и большой театр.

Щепоть корицы — тёплая, как вечернее солнце. Ароматный шлейф повис в воздухе, словно воспоминание о первом прикосновении, о детских пряниках, о доме. Специя, как юная балерина кружила под переливы скрипки, перед тем как просыпаться в молоко, начавшее нагреваться. Бариста сразу почувствовала, как запах наполнил уютное, почти тесное помещение кофейни чем-то… примиряющим.

Капля грушевого сиропа. Сладость. Но не навязчивая — нежная, обволакивающая. Груша пахла сентябрьским садом, чем-то открытым, как горячее дыхание, которым согревают руки. Капля ингредиента тягуче, плавно описала окружность над головой Лины под дуэт инструментов, и наполнила напиток сладостным чувством доверия.

Дальше в ритмичном танце с миниатюрной тёркой в гущу общего веселья направился мускатный орех. Аккорд фортепиано — лёгкий, почти игривый, как чья-то неуверенная шутка в неловкой тишине. Пара движений — и аромат ореха закружился в воздухе. Как лёгкий намёк на смех. Они так давно не смеялись вместе…

И наконец последний необычный ингредиент — розмарин. Пальцы нашли на полке свежий побег. Тонкий, зелёный, почти колючий. Его аромат — пронзительно ясный, чистый, как искренний взгляд. Лина сама зажала иголочку между ладонями, чуть прогрела теплом рук — и добавила в чашку на последнем аккорде. Ясность. Вера друг в друга. Напоминание, что боль, причинённая друг другу – это повод прислушаться не к себе, а к чувствам близкого человека.

Она взяла чашку, большую, объемом превосходящую обычные, и подошла к ним.

— Один напиток, — она тихо, придерживая основание кружки мизинцем, чтобы не создавать лишнего шума, поставила латте между ними. — Но на двоих.

Говорить что-то сверх этого она чувствовала опасным, хотя так хотелось подтолкнуть их в нужном направлении: тут всё, что вы когда-то чувствовали друг к другу. Попробуйте… вспомнить вкус.

Они удивлённо посмотрели на неё, переглянулись. Неуверенно взяли чашку. Он первый сделал глоток. Затем — она.

И случилось то, что Лина чувствовала почти физически: будто натянутая струна… не оборвалась, а медленно ослабла, поддаваясь мягкому, но настойчивому вращению колка.

София вдруг долго и тяжело выдохнула, прикрыв рот рукой. В её хорошенькой светлой голове явно копошились тысячи мыслей, может воспоминаний. Но вот, ухватившись за одно, она негромко, почти смущённо, но по-настоящему рассмеялась.

– Ты чего? Марк вскинул на неё удивлённый, но уже не жёсткий взгляд.

— Это… как тогда, в октябре… помнишь, наше второе свидание? Когда мы замёрзли на площади, и ты купил нам латте?

Парень, отвел взгляд, перелистывая страницы памяти, и когда картина того дня встала перед глазами, тоже сдержано хихикнул:

— Точно… я только узнал, что ты любишь сладкое и попросил их добавить побольше сиропа. А потом захотел сам попробовать…

— Тем кофе можно было торты пропитывать! — Девушка уже не сдерживала и не скрывала смех, почувствовав, как хрупкий мостик между ними снова проявляется. — А ты сразу такой большой глоток сделал!

Между ними пробежала тишина. И в этой тишине Лина почувствовала, как ослабла злость. Сначала едва заметно, как снег под мартовским лучом. Потом — сильнее. Их пальцы встретились на столике.

Лина улыбнулась, но внутри уже ощущала обратную сторону: их примирение оставляло в ней тяжесть, будто она выпила слишком крепкий, горький кофе. В груди расплескалась обида, не собственная, а чужая. Она грудью стояла перед разрушительным цунами этих чувств, стараясь защитить то счастье, которое вызвало примирение гостей. Пыталась зацепиться за хорошее: за свет гирлянд, за запах ванильных булочек, за шерсть Лаврика под пальцами.

Марк и София вскоре ушли, держась за руки. В кофейне снова воцарилась тишина. Но Лина чувствовала себя опустошённой. Голова ныла, эмоции метались внутри, словно маленькая синичка в клетке.

Лаврик, замеревший на коленях, тревожно смотрел ей в глаза. Лина шепнула, прижимая его к себе так крепко, словно хотела обнять его самим сердцем, посадить внутрь, в образовавшуюся там пустоту:

— Всё в порядке. Я справлюсь.

Хотя в глубине души она уже не верила в эти слова. Только бархатистое глубокое мурчание Лаврика продолжало удерживать её на поверхности той гигантской волны, той разъяренной стихии чувств, которая с таким напором тянула её на самое дно.

Снаружи ветер шевелил сухие листья. Осень продолжала свой неспешный танец, а внутри «Симфонии пряностей» от сквозняка звякнул колокольчик на двери, дрогнул тёплый воздух кофейни, будто напоминая Лине, что вечер близко.

Вокруг девушки словно в воздухе звучали голоса, шепчущие, казалось, не в ухо, а сразу в сердце. Они говорили о несправедливости, об обиде на Тоню, о недоверии Рафу, даже об отвращении к Лаврику. Лина внутренне металась из угла в угол крохотной комнаты без дверей и окон, полностью заполненной этими шёпотами норовящими ударить в уязвимое место. Она пыталась уклониться, отбиться, сделать всё, чтобы не поддаться навязчивым, чужим мыслям.

В этот момент вся воображаемая комната затряслась, пошла ходуном и бариста очнулась от этого болезненного забвения. На стойке завибрировал телефон. Вялой, непослушной рукой девушка потянулась к источнику спасительного звука. Экран высветил имя: Раф.

Она не сразу решилась ответить — испугалась, что может ненароком не сдержаться и ранить его не своими словами. Однако, увидев такое чудное, но уже отчего-то близкое, имя, она почувствовала, как внутри, словно очень далеко за слоями мусора, грязи чужих чувств, полыхнул огонёк. Маленький, едва заметный, но от него тут же стало теплее, и та страшная комната наполнилась мягким светом. За дрожью сердца последовала надежда, что этот огонёк ей поможет.