Умереть чудесным майским днем

Умереть чудесным майским днем - часть 2

Часть 2

Ураган

За окном грянул раскатистый гром, по стеклу ударил шквал дождевых пуль. На город мой, на город напал ураган. Он срывал с домов крыши, поднимал в полет гаражи, автомобили, людей, птиц; затапливал потоками мутной воды улицы, ломал пополам стволы деревьев и железобетонные столбы освещения. «В день той разверзошася вси источницы бездны, и хляби небесныя отверзошася» — это из Библии про всемирный потоп. А это из Высоцкого:

Какой большой ветер

Напал на наш остров!

С домишек сдул крыши,

Как с молока — пену.

И то и другое продирает наждаком по живому. Мысленно перекрестил пространство на четыре стороны, прочитал «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», положился на всеведущий Промысел и осознал себя очнувшимся от обморочного сна. В глубине сердца бился пульс Иисусовой молитвы — значит жив пока, значит будем жить.

Отец немало времени провел в больницах и госпиталях. Меня также не обошла стороной участь раненого и больного. Нам обоим знакома сакральная вселенная, в которую перемещается сознание человека на время борьбы тела за выживание, а души — за спасение. О, эта «вселенная» богата на впечатления: там вещие сны, конкуренция мести с прощением, очищение болью от мрака обид — но и отдых в теплых водах ностальгии, но и воспоминание счастливых минут — увы, лишь минут — нашей весьма неоднозначной судьбинушки, ради которых, ох, как стоит терпеть, ждать, чтобы жить.

В ранениях и болезнях — по ощущениям и глубине погружения — я прожил целую вторую жизнь, параллельную обычной. В этой иной реальности день мог длиться месяц, растянуться на год, а год пролетал как неделя. Я постоянно чувствовал направляющую волю невидимого мудрого доброго Существа. Однажды к нам на юг приехала, с тогда еще живым мужем, крестная, бабушка Дуся.

Мы с ней часами бродили по улочкам, разговаривали о таинственном, непонятном. Кто направляет мои сны, мои мечты и мысли, спрашивал я. Тогда-то и прозвучали слова: Бог, ангел, святые. Крестная водила меня в церковь, объясняла, что там происходит и зачем. Учила меня коротеньким молитвам, объясняя, что сила молитвы не в многословии, а в искренности и постоянстве. Эти драгоценные минуты сокровенного познания никто, кроме крестной мне сообщить не мог. Мне бы впитывать их, врастать в невидимые сущности, но увы, под напором яркой занимательной суеты, они подобно живой воде в песок пустыни протекали вглубь, испарялись, таяли. Но слава Богу «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы (Лк. 8:16-21)» Пришло время, созрел для понимания и осознания, и вот я уже вспомнил, верней – вспоминаю.

На короткое время я выполз на берег обыденной реальности, огляделся, прислушался к звукам внешнего мира, и вот, что выяснил. Во-первых, меня все-таки подстрелили. Поделом — нечего впадать в обольщение мнимой тотальной защищенности. В нашей борьбе, в которой цена — не гибель тела, а посмертная участь вечной души — в этой беспощадной войне, расслабляться нельзя ни на миг. Приостановить молитву — как опустить щит, отложив оружие в сторону, под непрестанным перекрестным огнем противника. А когда наставники утверждают, что от твоей боеготовности зависит жизнь сотен лучших людей, это напрягает весь арсенал твоих волевых возможностей, и тут уж себя не жалей, а поднимайся и — в атаку на врага, мощного, подлого, безжалостного, вероломного.

Во-вторых, как утверждал полковник спецназа Громов, любовь ослабляет некоторые специфические возможности психики, именуемые пси-фактором. А это в свою очередь требует подключения всевозможных резервов, посылаемых на помощь немощному человечку Всемогущим и Всеведущим. То есть, опять же — смиренная, неразрывная молитва о помощи. Что еще удалось выяснить «на берегу» внешнего сознания? Пока не вернулся в очищающий поток внутреннего течения боли и выживания.

В-третьих, если пуля досталась мне, значит Лена с будущим ребенком жива-здорова. В конце концов, сам же просил у Господа принять удар на себя, а Лену оставить невредимой. Значит и здесь всё нормально, правильно и оптимистично.

Ну вот, самое главное выяснил, теперь можно вернуться в нормальное состояние раненого бойца невидимого фронта. На чем я остановился? Ах, да! Случился ураган, буря вырвала меня из объятий обморока. Выяснил диспозицию, узнал новости дня — пора обратно.

Размышления перед расстрелом

Они ехали и ехали — дети дальних гарнизонов. Локомотивом великого военного переселения были, конечно, отцы-офицеры, израненные, поседевшие, приученные подчиняться без рассуждений и анализа — приказано последнюю пулю, а лучше заранее заготовленную гранату, держать про запас, чтобы не попасть в руки искусных палачей, для которых русский офицер — это не личность, не душа живая, а всего лишь пятьсот долларов — они и держали до последнего. Как ни странно, большинство героев гарнизонных военных разборок сумели выжить, привить молодой поросли усвоенный с прежних времен самоубийственный оптимизм — и вот они стали возвращаться домой. За ними остались служебные квартиры, свято охраняемые суровыми старушками на случай воссоединения, кое-кому в числе последних выделяли бесплатное жилье в новостройках, а кто-то сумел привезти из-за границы достаточные средства, чтобы купить свое неплохое жилье. Только все равно гарнизонные оптимисты приезжали совсем в другую страну, с чуждыми законами приоритета денег над совестью, законами, которые в наших кругах принято называть волчьими.