Умри,но сделай

ГЛАВА 1. Асистолия

Максим Бережной умер ровно в тот момент, когда озвучивал финальную цифру.

Он смотрел на ползущую вниз диаграмму годового прогноза, чувствовал, как адреналин поджимает сосуды — привычное, почти приятное чувство — и говорил громче, чем стоило. Совет директоров за огромным столом из черного стекла вжимался в кресла, помощница Мила за спиной босса торопливо увеличивала громкость гарнитуры, потому что там, на той стороне, топ-менеджеры конкурента уже сдавались. Сделка века, поглощение с дисконтом в сорок процентов, личный триумф. Максим поднялся, оперся ладонями о стекло, наклонился вперед — и вдруг перестал дышать.

Звук удара тела о край столешницы и последующего падения на ковролин вышел глухим, как мешок с цементом. Мила закричала. Кто-то уронил кофе на бумаги. Сделка прервалась гудками.

А потом началась та часть дня, которую Максим не помнил.

Белое. Лампы на потолке, плывущие с дикой скоростью. Чьи-то руки, разрезающие его рубашку от ворота до пояса, холодный гель на груди, обжигающий озноб. Чей-то голос, невероятно спокойный, почти скучающий:

— Асистолия. Разряд готовь.

Он не слышал, как тело выгнулось дугой от электрического импульса. Не слышал мата санитара, когда каталку занесло на повороте. Не почувствовал, как игла вошла в вену.

Он просто перестал существовать — на длинные три минуты семь секунд, пока чужое, не его сердце не забилось снова под разрядами дефибриллятора. А когда сознание начало возвращаться, первым, что он увидел сквозь мутную пленку, было усталое женское лицо, склоненное над ним, и холодные пальцы, прижатые к его сонной артерии.

— Живой, — констатировала женщина, и в голосе не было ни радости, ни облегчения. Только констатация факта, как в сводке погоды.

Максим попытался что-то сказать, но язык был чужим.

— Сделка... — прохрипел он. — Как... сделка?

Женщина посмотрела на него сверху вниз. Свет реанимационной лампы бил ей в затылок, превращая лицо в резкую маску. Он разглядел только усталые тени под глазами и линию рта — твердую, без намека на улыбку.

— Сделка отменяется, — сказала она. — Потому что вы умерли, Бережной. Временно.

И отошла к следующей каталке, где что-то пищало и мигало красным.

Он хотел ответить, возразить, приказать Миле срочно перезвонить — но вместо этого провалился в наркозную черноту, густую и бездонную, как несостоявшаяся прибыль.

***

Палата интенсивной терапии пахла хлоркой, спиртом и чем-то кислым, что Максим предпочел бы не идентифицировать. Он очнулся через восемь часов — примотанный к мониторам, как новогодняя елка к гирляндам. Из вен торчали трубки, на груди липли круглые датчики, мочевой катетер напоминал о себе глухим дискомфортом. Рядом пищал кардиомонитор, выводя на экран кривую его сердцебиения — слишком медленного для человека, который всегда жил на двухсотых оборотах.

Первой мыслью было: «Мне надо позвонить».

Второй: «Где мой телефон?»

Третьей, когда он попытался пошевелиться и обнаружил, что тело не слушается: «Я что, обоссался?»

— Телефон в сейфе у охраны, — произнес тот же голос, что объявил его живым. — Катетер у вас для удобства. И нет, вы не обоссались, все работает.

Максим повернул голову. В дверях стояла та самая женщина. Теперь он мог разглядеть ее целиком: белый халат нараспашку, под ним — мятая футболка с выцветшим принтом «Байкал-2020», темные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Лет тридцать пять на вид, но глаза старше — с тем особенным тяжелым блеском, который бывает у людей, слишком много раз видевших, как умирают не в кино.

— Мне нужно сделать один звонок, — сказал он. Голос звучал как из бочки. — Пять минут. Это очень важно.

— Конечно, — кивнула она, подходя к монитору. — Только сначала позвоните своему инфаркту и спросите, согласен ли он подождать. Потому что если не согласен, то все остальные звонки будут уже неважны.

Она говорила без злости, без драматизма — просто и буднично, как о чем-то очевидном. Так сантехник объясняет, что батарею нужно менять целиком, а подлатать уже не получится.

Максим Бережной, владелец контрольного пакета акций «Berezhnoy Group», человек, перед которым заискивали министры и тряслись конкуренты, моргнул и понял, что ему только что отказали в просьбе. Впервые за пятнадцать лет.

И женщина, которая это сделала, уже отвернулась к следующему пациенту — старику на соседней койке, который хрипел и пытался сорвать кислородную маску.

— Семеныч, еще раз снимешь — привяжу, — пообещала она. — Ты меня знаешь.

— Вера Владимировна, дык чешется ж! — просипел старик.

— А ты не чеши. Ты дыши. У тебя выбор невелик.

Максим закрыл глаза и попытался собрать мысли в кучу. Получалось плохо. В голове гудел белый шум, перед глазами все еще стояла диаграмма, уходящая вниз, и лицо главы совета директоров конкурента, который начал было говорить «мы согласны», но так и не договорил. Где он сейчас? Где документы? Успела ли Мила сохранить запись? Если сделка сорвется, они потеряют рынок Юго-Восточной Азии, а это двенадцать процентов годовой выручки, и...

— Сердце заколотилось, — раздался голос прямо над ухом. — Думаете о деньгах? Зря. Ваша главная валюта сейчас — пульс. И он вам не принадлежит.

Он распахнул глаза. Вера стояла рядом, глядя на монитор, и на ее лице впервые появилось что-то похожее на интерес.

— Знаете, сколько таких, как вы, я откачиваю за неделю? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Три-четыре. Топ-менеджеры, владельцы бизнесов, очень важные мальчики с очень большими ставками. Все как один говорят: «Мне нужно позвонить». И знаете, что я им отвечаю?