Унесенные войной

Глава 4.1

Я знала, куда меня ведут, задолго до того, как раздвинулся брезентовый полог. Не потому что кто-то сказал. Потому что чувствовала — по тому, как выпрямились плечи у солдат, как вдруг затихли звуки вокруг, как будто сам воздух затаился. И потому что его голос, резкий, как удар меча по камню, уже звучал в моей голове.

Мы уже виделись. Там, в лесу, когда я склонилась над раненым французом, мои руки были в крови, а волосы — в грязи. Я помню, как он стоял, мрачный и высокий, как дуб на вершине скалы, смотрел на меня, как на неведомую тварь из книги, которую ещё никто не читал — и приказал: «В лагерь. Живо.»

Он знал, что я не местная. Не офицерская вдова. Не добрая деревенская знахарка.
Но что-то в моих движениях, в инструментах, что я вытащила из рюкзака, в спокойствии, с которым я перевязывала чужую рану под звуки пушек — что-то его остановило.
Он не убил. Он взял в плен.
Значит, что-то хотел узнать.

Палатка была выше и чище остальных. Даже запах здесь был другой — не столь острый, не столь прогорклый. Пахло кожей, вощёной бумагой, горячим металлом и властью. Он стоял у карты. Свет падал сбоку, вычерчивая его лицо так, будто кто-то тратил годы, чтобы высечь каждую линию из мрамора.

Он обернулся не сразу. Сначала — сдвинул перо в сторону. Потом поднял глаза.

И в ту же секунду мне показалось, что я — книга, открытая на нужной странице. Он читал меня взглядом. Без разрешения. Без смущения. С интересом — но не человеческим, а таким, каким палеонтолог смотрит на неведомую кость: любопытно, опасно, возможно — стоит взять с собой, возможно — сжечь.

Он был красив. Почти нелепо красив, если бы в этом лице была хоть капля мягкости. Но в нём не было ничего мягкого. Только ясность. Только холод. Только тяжёлое, острое сознание своей силы. Глаза — серые, как металл под дождём. Волосы — тёмные, чуть растрёпанные. Он не улыбался. Он и не умел.

— Перед вами генерал британской армии! Джеймс Картер! Вы оказались в интересной ситуации, — произнёс он, как констатацию. Его голос был низкий, обволакивающий, с акцентом, вытачивающим слова точно, как нож по льду. — Медсестра. В одежде врага. С какими-то инструментами. На нашей стороне поля.
Он сделал паузу.
— И ни одной бумаги, удостоверяющей, кто вы.

Я не ответила сразу. Он не задавал вопроса. Он ждал — чтобы посмотреть, как я себя поведу.

— Я не шпионка, — сказала я спокойно. — Я… лечила того, кто умирал. Это всё, что вам стоит знать.

— Стоит знать? — ответил он. — Это я буду решать чо именно мне стоит знать и как я эти знания получу.
Он подошёл ближе, на шаг. Его взгляд был холоден, но не жесток. В нём была… осторожность. Недоверие. И что-то ещё, будто эхо мысли: Ты не отсюда. Но ты не враг. Пока.
Он взял в руки мой стетоскоп — как будто держал змею. Поднёс к уху. Постучал пальцем по мембране.

— Что это?

— Инструмент. Для прослушивания сердца.

Он поднял бровь.
— Прослушивания сердца...французы у нас теперь так продвинулись в медицине?

Я почти улыбнулась.
— Продвинулись.

Он положил стетоскоп обратно.
— Ваше присутствие в лагере вызовет вопросы. И, боюсь, не только у меня.
Он сделал короткий жест — не мне, а в сторону, туда, где, видимо, стояли дежурные.

— Вам будет отведена палатка. Никаких самовольных выходов. Никаких разговоров с солдатами. Пока мы не решим что с вами делать. Допрос будет позже. Сейчас мне не до вас.

Он задержал взгляд на мне. Долго. Будто что-то взвешивал.

— Вы не похожи на ведьму, — сказал он.
— Благодарю, — ответила я. — Это прогресс.

Он не улыбнулся, но уголок рта чуть дрогнул.
И в этом почти-движении было больше тревоги, чем в ружейном залпе.