Унесенные войной

Глава 4.3

Они подали мне палку — грубую, обтёсанную, с зазубринами, пахнущую свежей смолой и грязными руками. Я вложила её мальчику в рот — глубже, чтобы не прикусил язык, не задохнулся от собственного крика. Он едва держался. Глаза бегали под веками, как птицы, запертые в клетке. Тело дергалось в агонии, будто уже знало, что произойдёт. Я коснулась его щеки — на секунду, всего на мгновение — и он затих, словно поймал мой пульс своим.

— Теперь. Держите, — бросила я коротко, и двое солдат переглянулись, но подчинились. Один вжал его за плечи, другой — за бедро. Я велела положить ещё две палки поперёк тела — одну под грудную клетку, вторую — ниже живота. Их вес был недостаточен, чтобы обездвижить, но они станут рамой, которую не сломаешь во время судорог.

Сабля в моей руке была тяжёлой, как чужая судьба. Я чувствовала металл в пальцах, как чувствуют прикосновение живого существа — он дышал. И ждал. Я выпрямилась, встала на колени, как на алтарь. Воздух вокруг меня был вязким, натянутым, и тишина — будто сама ночь затаила дыхание.

Я подняла саблю.
На долю секунды всё застыло.

Я видела только рану.
Видела гной, чёрную кожу, пульсирующую дрожь под ней — и всё это стало целью, врагом, тем, что нужно уничтожить, чтобы остальное могло выжить.

И я сделала.

Лезвие рубануло с глухим, влажным звуком, в котором было и мясо, и жизнь, и смерть. Тело подо мной выгнулось дугой, как корабельная мачта в бурю, и из мальчика вырвался крик — не человеческий, нет. Он был звериным, рваным, клокочущим, и он потряс не только уши, но и кости. Один из солдат ахнул. Другой отвернулся. Но я не дрогнула.

Моё лицо было белым, как пепел. Но глаза — ясные.
Не было ни истерики, ни жалости — только холодная, болезненная любовь к жизни. Такая, какая бывает у врача, когда каждый вздох пациента — как обет.

Кровь хлынула. Я знала, что она хлынет. Горячая, насыщенная, парящая. Я откинула обрубок прочь, как сброшенный якорь, и схватила щипцы — их как раз достали из огня. Они были раскалённые, светились, как светляки ада. Один из солдат не выдержал и отвернулся, сжав рот. Запах пошёл сразу — жгучий, плотный, как мясо на углях, только без надежды на ужин.

Я вдавила щипцы в рану, глубоко, до самого края. Кровь зашипела. Тело подо мной содрогнулось снова — слабее. Он уже уходил. Но я знала: уходить — не значит умирать. Иногда это просто спасение от боли.

Я достала ткань — чистую, как могла найти. Простыня, вырванная из запасов. Завернула культю, крепко, по всем правилам, будто завязывала амулет. Узлы делала плотными, как если бы связывала его с жизнью. Каждый — молитва, каждый — якорь. Руки работали чётко. Быстро. Уверенно. Как в реанимации. Только без мониторов. Только с небоем, землёй и войной.

Когда всё было сделано, я вытерла лоб рукавом.
Мальчик дышал. Неглубоко, сбито, но дышал.

— Держать выше сердца, — сказала я глухо, поднимаясь. — Следите за пульсом. Если к утру жив — я скажу, что делать дальше.

Никто не ответил.
Да и не нужно было.

Потому что сейчас, в этой грязи, среди копоти, боли и рваного дыхания, все знали:
я не пленница.
Не ведьма.
Не безумная женщина в чужой одежде.

Я была той, кто остановил смерть.
И этого — уже было достаточно.