Унесенные войной

Глава 6

Утро в лагере просыпалось не как солнце — медленно и златисто, а как больной зверь: с хрипом, стоном и запахом, от которого хотелось зажать нос и бежать куда глаза глядят. Воздух был густым, как варево из всех человеческих грехов, сваренных в одном котле. Пот, кровь, немытые тела, прогорклая каша, дым от костров, на которых жгли то, что жечь не следовало бы, и над всем этим — сладковатый, тошнотворный привкус гниения. Привкус смерти, которая ходила между палатками, как нежеланная родственница, заглядывая в каждую щель.

Я стояла у входа в свою палатку, вдыхая этот коктейль ужаса, и понимала: здесь я буду жить. Здесь — или нигде. Потому что дороги назад я пока не знала, а дороги вперёд — не видела.

Лагерь кишел людьми, как муравейник после дождя. Солдаты сновали между палатками, одни — бодро, с выражением лица, говорящим, что они ещё верят в победу и завтрашний день. Другие — медленно, ссутулившись, словно несли на плечах весь мир, и мир этот был слишком тяжёлым. А третьи вообще не двигались. Лежали на самодельных носилках, на грязных тряпках, прямо на земле — с лицами, цвет которых колебался между мелом и воском, с глазами, в которых плавали не мысли, а осколки боли.

— Вот ваши пациенты, — голос прозвучал сзади, и я обернулась.

Капрал — тощий, с лицом, изрезанным морщинами, словно кора старого дуба, — кивнул в сторону самой большой палатки. Из неё доносилось то, что можно было назвать стоном, если бы стон умел размножаться и превращаться в хор. Он смотрел на меня с выражением, которое я уже научилась читать: ни враждебности, ни дружелюбия. Простое любопытство. Как смотрят на диковинного зверя в зверинце: интересно, но осторожно. А вдруг укусит?

— Сколько их? — спросила я, поправляя на плече сумку с медикаментами.

— Точно не скажу. Считать перестали. Одни умирают, другие приползают. — Он пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Вчера тридцать два было. Позавчера — двадцать восемь. А сегодня... — Он махнул рукой. — Сами увидите.

Палатка изнутри была похожа на преддверие ада, если у ада есть приёмная, где грешников готовят к основному процессу. Воздух здесь не просто пах — он давил на лёгкие, как мокрая тряпка. Запах крови смешивался с запахом пота, мочи, рвоты и чего-то ещё, что мой мозг отказывался идентифицировать. Свет сочился сквозь дыры в брезенте тускло, неохотно, создавая пятна жёлтого на коричневом фоне грязи и страдания.

Они лежали рядами. Не на кроватях — на земле, подстелив под себя что попало: шинели, мешки, куски дерева. Кто-то стонал тихо, ритмично, как маятник. Кто-то молчал, и это молчание было хуже любого крика. А кто-то бредил, выкрикивая имена, молитвы, ругательства — всё перемешано, словно сознание его стало котлом, в котором кипела вся жизнь сразу.

Я подошла к первому.

Молодой, почти мальчик, с пухлыми щеками, которые должны были румяниться от здоровья, а сейчас были жёлтыми, как старый пергамент. На его бедре красовалась рана — рваная, воспалённая, с краями, которые уже начали чернеть. Я не была хирургом, но глаз врача не обманешь: гангрена. Если не принять меры, через пару дней этот мальчик станет очередной строчкой в списке потерь.

— Когда это случилось? — спросила я капрала.

— Четыре дня назад. Пуля задела кость.

— А обрабатывали?

Он посмотрел на меня, как на идиотку.

— Как умели. Вылили эль, перевязали.

Я сжала губы. Эль. Конечно. В мире, где спирт — роскошь, а понятие "стерильность" ещё не изобретено, эль был лучшим, что могли предложить. И худшим, что могло случиться с открытой раной.

Я сняла с плеча сумку, расстегнула её и достала то, что в XXI веке считалось обычным, а здесь было магией: флакон с антисептиком, стерильные бинты, одноразовые шприцы. Солдаты, которые могли повернуть голову, уставились на меня, как на фокусника, который сейчас достанет из шляпы кролика.

— Что это? — хрипло спросил кто-то.

— Лекарство, — ответила я, наклоняясь над раной мальчика.

Когда я полила антисептик на воспалённую плоть, он зашипел, как раскалённое железо в воде. Мальчик дёрнулся, застонал, но не кричал. В его глазах появилось что-то, чего там не было секунду назад — надежда. Крошечная, хрупкая, но живая.

— Больно? — спросила я, промокая рану чистым бинтом.

— Не так, как было, — прошептал он.

А потом случилось чудо.

Не чудо в библейском смысле — никто не встал с одра и не пошёл. Но чудо человеческое, простое и пронзительное. Когда я закончила обрабатывать рану первого солдата и перешла ко второму, к третьему, к четвёртому, вокруг меня начала собираться толпа. Не толпа зевак — толпа помощников.

Сначала подошёл сам капрал. Молча взял в руки флакон со спиртом, понюхал, сморщился.

— Сильная штука, — пробормотал он. — Что делать?

Я показала ему, как разводить антисептик водой, как держать бинт, чтобы не занести грязь, как промывать раны, не причиняя лишней боли. Он слушал внимательно, как ученик, впервые увидевший азбуку. Его пальцы, грубые, огрубевшие от ружья и сабли, двигались неуклюже, но старательно.

Потом появились другие.

Молодой рыжий парень, у которого левая рука висела на повязке. Пожилой сержант с шрамом через всё лицо. Даже двое солдат, которые сами едва держались на ногах, но тащили воду, рвали на полоски чистое бельё, разжигали огонь для стерилизации инструментов.

— А это зачем? — спросил рыжий, показывая на шприц.

— Чтобы лекарство попало внутрь, — объяснила я, вводя укол болеутоляющего солдату с раздробленным плечом.

Когда игла вошла в кожу, вокруг пронёсся вздох. Не страха — удивления. Как будто они видели, как я превращаю свинец в золото.

— Нашего лекаря в прошлом месяце убили, — негромко сказал сержант, помогая мне поменять повязку на чьей-то ноге. — Француз подстрелил. А новый... — Он замолчал, но я поняла. Нового не было. И не предвиделось.

— А вы... — начал рыжий парень и осёкся.

— Что?

— Вы не уйдёте? — Он покраснел, как школьник, задавший глупый вопрос. — То есть, я понимаю, вы не наша, вы пленная, но...