Унесенные войной

Глава 7

Прошло две недели с того дня, как генерал назвал меня доктором Александрой, и я всё ещё не могла привыкнуть к тому, как это звучало в его устах. Не как насмешка, не как попытка приручить дикого зверя добрым словом, а как... признание. Как будто он действительно видел во мне врача, а не просто странную женщину с непонятными инструментами.

Но сердце моё было неспокойно, как птица в клетке, которая помнит небо.

Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: "А что, если я не вернусь?" Не "когда вернусь" — это было бы слишком оптимистично. А именно "что, если". Эти три слова сидели в моей голове, как заноза, которую нельзя вытащить, но нельзя и оставить. Они болели. Они напоминали о себе каждый раз, когда я смотрела на закат над лагерем, каждый раз, когда слышала незнакомые имена в солдатских разговорах, каждый раз, когда понимала — я живу в мире, где мой мобильный телефон никогда больше не зазвонит.

И самое страшное — я начинала забывать.

Не факты, нет. Я помнила свой адрес, имена коллег, цвет стен в больнице. Но краски блекли, как старые фотографии. Воспоминания становились плоскими, лишёнными запахов и звуков. А здесь... здесь всё было объёмным, живым, пульсирующим. Здесь каждый день был борьбой, каждый спасённый солдат — маленькой победой, каждый взгляд генерала — загадкой, которую хотелось разгадать.

Я боялась, что забуду не только прошлое. Я боялась, что забуду желание вернуться.

В тот день, когда всё изменилось, я шла через лес за лагерем. Официально — за травами. За тем, что могло заменить мне современные лекарства в этом мире, где аспирин ещё не изобрели, а антибиотики были бы восприняты как чистое колдовство. Я уже знала, где растёт ива, кора которой может снять жар. Где найти зверобой для заживления ран. Где собрать мать-и-мачеху от кашля.

Но неофициально — я искала дорогу домой.

Каждый день, когда у меня было свободное время, я возвращалась к тому месту, где очнулась. К руинам старого здания, заросшим плющом и временем. Я ходила вокруг них кругами, как заведённая, ощупывала каждый камень, всматривалась в каждую трещину. Ждала знака. Вспышки света. Звука. Чего угодно, что могло бы сказать мне: здесь. Здесь дверь между мирами.

Но руины молчали.

В тот день я дошла до них раньше обычного. Солнце ещё висело высоко, освещая камни тёплым золотистым светом, и от этого они казались не грустными развалинами, а остатками чего-то величественного. Древние стены, покрытые мхом и лишайником, хранили тайны, которые я не умела читать. Но что-то в них притягивало, как магнит притягивает железо.

Я села на обломок колонны, достала из сумки блокнот и карандаш — такие же анахронизмы в этом мире, как мой стетоскоп или шприцы, — и начала рисовать. Руины. Деревья вокруг. Тропинку, по которой сюда пришла. Может быть, если нарисую всё в точности, пойму, что упускаю. Может быть, карта покажет то, что глаза не видят.

Карандаш скользил по бумаге, оставляя тонкие серые линии. Я не была художником, но рисовать умела — в медицинском институте нас учили делать схемы, анатомические рисунки, чертежи операций. Рука помнила, как держать инструмент, как передать форму линией.

Постепенно на листе появлялся мир, в котором я жила уже больше месяца. Мир войны и крови, но и мир, где кто-то нуждался в моих руках. Где кто-то звал меня доктором и говорил "спасибо" с такой благодарностью, которую не встретишь в современных больницах. Где каждый день был испытанием, но и каждый день приносил ощущение, что я действительно нужна.

— Что вы здесь делаете?

Голос прозвучал за спиной, и я подпрыгнула, как подпрыгивают, когда из темноты выскакивает кот. Карандаш выпал из рук, блокнот захлопнулся.

Я обернулась.

Картер стоял в нескольких шагах, опершись плечом о дерево. На нём была не парадная форма, а простая рубашка, расстёгнутая у горла, и тёмные брюки. Волосы слегка растрепались, и от этого он казался моложе, человечнее. Менее генералом, больше — мужчиной.

— Рисую, — ответила я, поднимая карандаш с земли. — А вы что здесь делаете?

— Ищу своего врача. — В его голосе была лёгкая усмешка. — Капрал сказал, что вы ушли в лес за травами. Но это место... — Он посмотрел на руины. — Здесь не растёт ничего полезного.

— Откуда вы знаете?

— Я здесь вырос. — Он подошёл ближе, сел рядом со мной на камень. — В двух милях отсюда стоит поместье моего отца. Я играл в этих руинах, когда был мальчишкой.

Он протянул руку, я подала ему блокнот. Он открыл его, посмотрел на рисунок. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как он внимательно рассматривает каждую линию, каждую деталь.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо. Вы художник?

— Нет. Просто... пытаюсь понять.

— Что понять?

Я помолчала. Как объяснить ему то, что сама не понимала? Как сказать, что ищу дверь в другой мир, не прозвучав как сумасшедшая?

— Это место... особенное, — сказала я осторожно. — Я чувствую это. Как будто здесь что-то произошло. Что-то важное.

Он закрыл блокнот, вернул мне.

— Здесь стояла церковь, — сказал он. — Очень старая. Ещё до Завоевания. Говорят, викинги её сожгли, но стены устояли. А потом время доделало то, что не сумели люди.

— И всё?

— А что ещё должно быть?

Я пожала плечами. Викинги и старые церкви — это не то, что могло бы объяснить мой переход сквозь время. Но что-то в его словах, в самой атмосфере этого места говорило мне: ты на правильном пути. Ты близко.

— Расскажите мне о своём мире, — сказал он внезапно.

— О каком мире?

— О том, откуда вы пришли. О России, где медицина так далеко продвинулась вперёд.

Я снова помолчала. Он смотрел на меня спокойно, без принуждения, но и без готовности принять отказ. В его глазах была та же настойчивость, с которой он вёл допросы пленных и принимал решения о жизни и смерти.

— Там... другие правила, — сказала я наконец. — Женщины могут быть врачами. Мы знаем, как лечить болезни, от которых здесь умирают. У нас есть лекарства, которые кажутся магией.